С каждым шагом ноги вязли в пропитанной кровью земле. Я с усилием выдирал их из липкой грязи, и она с влажным чавканьем отпускала подошвы. Стражник толкнул меня вперёд, и я споткнулся.

— Что мы должны делать сегодня? — прохрипел я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Стражник ухмыльнулся. Его жёлтые зубы блеснули, а глаза сверкнули жестокостью. Он кивнул в сторону груды трупов.

— Приберите здесь, если не хотите пополнить их ряды. Выкопайте яму. Сожгите всё, что осталось.

Эти слова тяжёлым грузом осели у меня в груди. Я посмотрел на трупы, на перекошенные лица, обглоданные рёбра, останки людей, которых сам ел, и подумал лишь о том, насколько близок был к тому, чтобы лежать рядом с ними.

И тогда я это услышал.

Шёпот.

Сначала едва различимый, он медленно просачивался в самые тёмные уголки моего сознания.

Ты уже похоронил свой страх, Сальваторе.

Я застыл.

Ты сделал то, на что слабые были не способны. Ты выжил. Ты ел. Ты стал сильнее.

Северен.

Голос не был настоящим, но это не имело значения. Он звучал прямо у меня в голове — спокойно и уверенно.

Он будет тянуть тебя назад, — прошептал голос. Лазарус. Мальчишка, цепляющийся за жалость и стыд. Он умрёт, так и не отпустив своих призраков. А ты… ты создан для большего.

Что-то холодное разлилось по моим венам. Я задержал дыхание.

В углу лежали инструменты — ржавые железные лезвия, погнутые лопаты с расколотыми черенками, грубо выкованные кирки с истончёнными наконечниками. Это было не оружие, а лишь жалкие орудия труда.

Мы с Лазарусом схватили всё, что смогли найти. Остальные заключённые молча разбирали оставшиеся инструменты под непрерывное жужжание мух.

Работа была тяжёлой. Земля затвердела, как камень. Каждый удар лопаты отдавался болью в руке. Пот смывал грязь с моей кожи. Мухи облепляли открытые раны так же жадно, как и трупы.

Но меня изматывали не жара, не вонь и не мертвецы.

Меня разъедали их разговоры.

Их мелочная жестокость.

— Слышал, он сорвался и прикончил свою последнюю любовницу, — выплюнул один из стражников.

— Этого? — усмехнулся второй, кивнув в мою сторону. — Говорят, она сразу с двумя мужиками спала. Одного ей было мало.

Я так сильно сжал черенок лопаты, что занозы впились в ладони.

И тут прозвучал последний удар.

Тихий смешок.

— Слыхал, у него член слишком маленький, чтобы хоть одну бабу удовлетворить. Наверное, поэтому она и ноги перед двумя раздвигала.

Перед глазами всё вспыхнуло красным.

Лопата выпала из моих рук.

Я сорвался с места раньше, чем этот ублюдок успел моргнуть. Схватил его за тунику и с такой силой швырнул на каменный пол, что треск удара отозвался у меня в зубах.

В следующий миг я уже сидел на нём верхом.

Мои кулаки обрушивались один за другим.

Каждый удар рвал кожу, разбрызгивая кровь и слюну.

Он стонал подо мной.

А я не мог остановиться.

Чьи-то руки вцепились в меня.

Послышались крики.

Но ярость заглушила всё.

Я бил каждого, кто попадался под руку, отбрасывая людей в стороны, словно они ничего не весили.

Плечо, когда-то обожжённое раскалённым клеймом, пронзила боль.

Но она только сильнее распалила меня.

Я хотел разбить ему лицо так, чтобы в нём не осталось ничего человеческого.

— Сальваторе! Хватит!

Лазарус врезался в меня, его крик прорвался сквозь кровавую пелену. Он толкнул меня в грудь. Его глаза были широко раскрыты — в них смешались ужас и жалость.

Стражники окружили меня, подняв дубинки.

Удары посыпались один за другим.

По рёбрам.

По плечу.

По голове.

С каждым ударом мир вокруг становился всё темнее.

Когда я рухнул на колени, они уже стояли вокруг меня.

Я тяжело дышал.

Во рту ощущался тёплый вкус крови.

— Отведите его к целителю, — равнодушно сказал один из стражников. — Северену нужны участники Испытаний живыми, а не мёртвыми. Отведите его в лазарет.

Стоило мне увидеть Амару, как внутри что-то надломилось.

— Сальваторе!

Она подбежала ко мне и обняла за шею с той же поспешностью, что и в детстве, когда её прикосновения были единственным доказательством того, что я не один в этом мире.

Её тепло. Её запах.

Они отбросили меня назад, в прошлое. К тем вечерам, когда она прикладывала растёртые травы к моим синякам, когда её руки собирали меня заново одним лишь терпением. На одно короткое мгновение я почти поверил, что ещё не стал тем, кем являюсь теперь.

— Что случилось? — спросила она, уже потянувшись за глиняной банкой с мазью. Её пальцы двигались уверенно, а взгляд был полон тревоги.

— Я подрался, — хрипло ответил я. — Стражники начали надо мной издеваться.

— Нельзя позволять им задевать тебя, — твёрдо сказала она, нанося мазь сначала мне на щёку, потом на плечо. Жжение было сильным, но рядом с ней переносилось легче. — Они только этим и живут. Им хочется вывести тебя из себя и увидеть, как ты сломаешься.

Я отвёл взгляд, стиснув челюсти.

— Ты не знаешь, что я сделал, Амара.

Она смочила тряпицу в воде, отжала её и приложила к содранной коже на моём плече. Её руки не дрогнули.

— Я помню мальчика, который тайком приносил еду из дома знати, чтобы Лазарус не голодал. Вот кого я знаю.

У меня из груди вырвался глухой стон.

— Почему ты всегда вспоминаешь о нём? Каждый проклятый раз… кто-нибудь обязательно заводит разговор о Лазарусе.

Её взгляд смягчился, но голос остался твёрдым.

— Потому что я люблю Лазаруса. Он — любовь всей моей жизни и твой лучший друг.

Эти слова полоснули меня.

Что-то внутри разорвалось.

Грубо.

Бесповоротно.

— Почему он? — прохрипел я. — Почему ты не выбрала меня? Почему предпочла бедняка мне? Я мог подарить тебе весь мир.

Я наклонился ближе, так близко, что видел, как дрожит её дыхание.

— Если бы ты выбрала меня, — тихо сказал я, и в моём голосе смешались злость и отчаяние, — тебе больше никогда не пришлось бы зашивать чужие раны или отмывать кровь со своих рук. Никакого целительства. Никакой заботы о сломленных.

Я почти видел эту жизнь.

Ту жизнь, которую мог ей дать.

— У тебя было бы золото, Амара. Собственное поместье. Слуги. Безопасность. Всё, чего ты заслуживаешь.

Я сжал челюсти.

— Ты могла бы жить без забот, — сказал я уже почти шёпотом. — Если бы только выбрала меня.

— Мы с тобой, — тихо ответила она, продолжая осторожно обрабатывать мои раны, — родились в разных мирах. И ты… ты не умеешь любить, Сальваторе. Ты пытаешься обладать. Лазарус увидел меня такой, какая я есть. Он никогда не хотел сделать меня своей. Он просто хотел быть рядом.

Её слова были словно ножи.

Её прикосновения — словно огонь.

— Я всегда был к тебе неравнодушен, Амара, — признался я. Моя рука сама потянулась к ней. Пальцы коснулись её запястья и задержались чуть дольше, чем следовало. — Я люблю тебя сильнее, чем когда-либо сможет Лазарус. И могу дать тебе то, чего он никогда не даст.

В её глазах промелькнуло что-то между жалостью и отвращением. Но она продолжала обрабатывать мои раны с той же невыносимой нежностью, с той же заботой, которая когда-то спасала меня.

От этого становилось только больнее.

— Ты не понимаешь, что говоришь, — прошептала она. — Тебе больно. Ты зол. Сейчас ты не похож на самого себя.

Но я был собой.

Впервые я ясно увидел, кем становлюсь. Тем, кого создали желание, боль и всё то, чего она никогда мне не даст.

В комнате воцарилась тишина.

Даже редкие капли, падавшие с потолка, будто перестали звучать.

Весь мир сузился до пространства между её пульсом и моим.

— Никогда ещё я не был настолько собой, — хрипло сказал я, крепче сжимая её запястье. Её кожа была тёплой под моими пальцами, а моё сердце колотилось так, словно билось вместе с её.