Лазарус бросился на него, словно зверь, сорвавшийся с цепи.

— Только тронь её, и я вырву тебе ебаные глаза зубами!

Я едва успел схватить его, когда он рванулся вперёд. Плечо горело после удара клеймом, но я крепко удержал его и оттащил назад.

— Какого хуя происходит? — процедил я сквозь зубы. — Какая ещё целительница?

Он не ответил.

— Лазарус! — рявкнул я, встряхнув его. — Какая, блядь, целительница?

Он замешкался, потом опустил взгляд.

— Амара, — прошептал он, словно само её имя могло причинить боль.

Это слово ударило меня прямо в сердце.

— Она здесь? — мой голос сорвался. — Она действительно здесь?

— Они забрали её, когда схватили нас, — пробормотал он, бросив взгляд на стражников, будто тайна всё ещё могла её защитить. — Я не знал, как тебе сказать.

Я толкнул его, чувствуя, как внутри закипает ярость.

— Ты даже не подумал мне сказать? Ты скрывал это от меня?

Стражники уже ухмылялись — широко, зло, словно падальщики, питающиеся нашими чувствами.

— Сальваторе, я не думал, что это имеет значение, — огрызнулся Лазарус, толкнув меня в ответ. — После вчерашнего Испытания я был не в себе. Когда я снова увидел её, то даже не понял, настоящая она или нет. И до сих пор не уверен.

— Может, для тебя она любимая женщина, — холодно сказал я, — но для меня она тоже друг. Северен дёргает за ниточки, как кукловод, — подсовывает нам разных целителей, разное утешение, разные пытки. — Я сделал шаг ближе, и цепи между нами звякнули. — Неужели ты не понимаешь? Он пытается нас рассорить.

Лазарус сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели.

— Ты вообще слышишь себя? Северен выбирает любимчиков? Да ты, блядь, с ума сошёл.

— Тогда объясни мне вот что, — прорычал я. — Почему, блядь, к тебе отправили Амару, а меня бросили к какому-то умирающему старику, который даже не мог удержать руки? Тебе досталась она — опытная целительница, которая дорога мне не меньше, чем тебе.

Наступившая тишина была тяжелее цепей, сковывавших нас. Стражники наблюдали, ожидая, когда один из нас сорвётся, чтобы насладиться этим зрелищем.

Среди запаха горелой плоти, эха криков и звука нашего собственного дыхания я понял, чего на самом деле добивается Северен. Он хотел не просто испытать наши тела. Он хотел отравить всё, что ещё осталось от нашего братства.

Мои кулаки сжались.

Дыхание стало обжигающим.

Меня отделял всего один удар сердца от того, чтобы врезать Лазарусу кулаком в лицо.

Но прежде чем я успел это сделать, стражник схватил меня за запястья и вывернул их так, что руки пронзила острая боль. Из лёгких будто выбило весь воздух. Ревность, предательство, ярость — всё обрушилось на меня одной сокрушительной волной.

— Она здесь, чтобы использовать её против нас! — прорычал я, вырываясь из хватки ублюдка. — Неужели ты этого не понимаешь? Они хотят нас разделить. Хотят, чтобы мы дрались друг с другом. Если мы не будем держаться вместе, нам конец в этой ебаной дыре!

— Прибереги этот спектакль для Испытаний, — усмехнулся удерживавший меня червь. — Пошёл.

Нас выволокли из камеры, словно мешки с мясом, и погнали по коридору. Факелы разбрасывали искры, а их свет вырезал тени на лицах, измождённых голодом и болью. Вдоль стен лежали тела — одни едва дышали, другие уже не двигались. Кровь стекала в трещины камня, будто была частью самого здания. Воздух густел от мух, и их непрерывное жужжание превращалось в сплошной белый шум.

Я наступил на что-то мягкое и опустил взгляд.

Тело.

Глазницы были выедены, а во рту копошились личинки.

Меня чуть не вырвало.

К горлу подступила горячая желчь.

— Уберите это, — приказал червь. — Оба.

Я посмотрел на труп у своих ног, представляя человека, который назвал меня вьючным ослом, представляя, как голыми руками вырываю ему глотку. Вместо этого я заставил себя спокойно спросить:

— Что нам с ними делать?

Улыбка стражника стала шире — медленная, довольная улыбка человека, давно забывшего, что такое милосердие.

— Видите тех, что сохнут на стене? — Он кивнул в сторону тел, висевших, словно туши на бойне. — Подвесьте свежих рядом с ними. Чтобы всё выглядело как положено.

К нашим ногам со звоном упали железные крюки — острые, покрытые ржавчиной. Один, скребнув по камню, остановился в нескольких дюймах от моей ноги, словно предупреждение.

Это была не тюрьма.

Это было кладбище, которое так и не научилось переставать пожирать мёртвых.

Весь остаток дня мы с Лазарусом не разговаривали.

Нам больше нечего было сказать.

Мы работали бок о бок, скованные одной цепью за запястья, но между нами словно лежали многие мили. Ни слов. Ни взглядов. Только бесконечный ритм нашего наказания.

Работа была простой.

И жестокой.

Отскребать камни, покрытые засохшей кровью.

Поднимать тела, остывшие за ночь.

Подвешивать их за рёбра, пока железные крюки разрывали плоть, словно перезревший плод.

Позади меня что-то сорвалось.

Тело.

Оно упало.

Глухой удар о камень эхом прокатился по коридору, словно захлопнулась дверь.

Я вздрогнул прежде, чем успел себя остановить.

И возненавидел себя за то, что всё ещё способен вздрагивать.

Я убеждал себя, что худшее уже позади. Что Испытания выжгли из меня всё, что ещё могло чувствовать. Но правда была проще: смрад, жара и повсюду ползущая гниль постепенно проникали внутрь. Они обдирали тебя до тех пор, пока ты не начинал слышать, как собственное сердце шепчет: «Уходи».

Когда я вытер лицо, кровь размазалась от щеки до челюсти. Я не знал, чья она — моя, Лазаруса или мертвецов.

Это уже не имело значения.

Ничто больше не имело значения.

Стражники выкрикивали приказы, и их голоса скрежетали, словно кремень о сталь.

Мух становилось всё больше, и они чёрным роем кружили вокруг факелов.

В трещинах между камнями кишели личинки, прекрасно чувствовавшие себя там, где никогда не появлялся солнечный свет.

И всё же мы продолжали работать.

К наступлению ночи кожа на моих ладонях была содрана до мяса. Она слезала от ладоней до костяшек, оставляя красную, блестящую плоть. Желудок сводило так сильно, что меня вот-вот должно было вырвать желчью и пылью. Каждый вдох отдавал гнилью. Каждый звук был криком, давно потерявшим своего источника.

Здесь не было отдыха.

Не было сна.

Не было милосердия.

Только ожидание.

Потому что где-то за этими стенами всё ближе подбиралась полночь.

А вместе с ней — следующее ебаное Испытание.

Колокол ударил.

Один раз.

Второй.

Каждый удар прокатывался по Дредхолду, словно раскаты грома, проходящие сквозь кости самой земли. С потолка сыпалась пыль, вспыхивая в свете факелов.

Никто не двигался. Все заключённые замерли на месте, будто один только этот звук мог вырвать их души из тел. В Испытаниях Лордов Тени нас осталось пятьдесят пять.

В нескольких шагах от меня стоял Лазарус со связанными запястьями. Половину его лица скрывал свет факела. С самого утра мы не сказали друг другу ни слова.

Теперь, глядя на него, я видел только расстояние между нами, словно это проклятое место постепенно отнимало его у меня.

— Построиться! — рявкнул стражник.

Цепи зазвенели, когда люди, пошатываясь, заняли свои места. Коридор пропах смолой и ржавчиной, густой дым стелился, словно туман. Факелы шипели, озаряя влажные стены дрожащим светом.

Другой стражник ударил древком копья о каменный пол.

— На колени.

Мы подчинились. Звук металла о камень волной прокатился вдоль строя. Воздух застыл, тяжёлый, натянутый между ударами сердца и тишиной.

И тогда раздался голос.

На этот раз не шёпот, а нечто более глубокое — низкое, размеренное, нечестивое. Он не отдавался эхом. Он вибрировал в стенах, проходил сквозь каждого человека, стоявшего на коленях.