— Эта ночь, — произнёс голос, спокойный, как неподвижная вода, — станет Испытанием Отражения.

Стражники напряглись и склонили головы, словно тростник под порывом ветра.

Я знал этот голос.

Его знали все.

Северен.

— Каждый из вас, — продолжил он, — предстанет передо мной, и я увижу всё, что гниёт под вашей плотью. Ваши грехи. Ваши желания. Ваши страхи. Правду, которую вы скрываете даже от самих себя.

Бронзовая дверь в конце коридора с протяжным скрипом открылась. Из неё хлынул холодный воздух, густо пропитанный запахом благовоний и цветов, слишком долго пролежавших на могиле. Символы, вырезанные на двери, светились, пульсируя, словно вены под кожей.

— Ваши тела выдержали испытание, — сказал Северен. — Теперь на колени встанет ваш разум.

Стражник поднял факел.

— Сальваторе Лориан, — выкрикнул он.

Вот же, блядь.

Конечно.

Первым они выбрали именно меня.

Цепь на моих запястьях резко натянулась. Я не посмотрел на Лазаруса.

Не смог.

Потому что тогда я вспомнил бы, каково это — всё ещё иметь брата в этом аду.

Бронзовая дверь со скрипом открылась. Воздух, хлынувший изнутри, дрожал, густой от теней и золотистого света, пропитанный приторным запахом гниющих благовоний. Пока меня тащили вперёд, следом раздался смех Северена — тихий, понимающий, беспощадный.

— Сальваторе Лориан, — протянул он, и его голос выполз из темноты. — Должен признать, я очень долго ждал возможности заполучить тебя наедине. Чтобы… побеседовать.

— Хватит пиздеть, Северен. Начинай своё ебаное Испытание, — выплюнул я.

В ответ раздался тихий смешок — низкий, снисходительный, словно змея выпустила струю дыма.

— Не терпится впустить меня к себе в голову. Вижу, сегодня вы с Лазарусом отдалились друг от друга. Твой так называемый брат.

— Это всё из-за тебя.

— Из-за меня? — Его голос кружил вокруг меня, заполняя собой всё пространство. — И почему же?

— Я тебе не доверяю, — прошипел я. — Я чувствую это костями — ты хочешь уничтожить нас. Наше братство. Нашу связь с Амарой. Ты отравляешь наши мысли, настраивая нас друг против друга. Моя душа знает, что мы уже встречались раньше. Но запомни, Северен: мы с Лазарусом пройдём эти Испытания, а потом уничтожим тебя.

— Какие смелые слова, Сальваторе.

По камере пробежала дрожь. Пламя факелов склонилось, словно сам воздух преклонился перед ним. Затем он вышел из дыма — в чёрно-бронзовых одеждах, с глазами, сиявшими, как расплавленное золото. Его улыбка была терпеливой, древней и жестокой.

Северен медленно обошёл меня. Каждый его шаг отзывался шорохом сандалии по камню, каждое дыхание словно полосовало мне спину.

— Я знаю о тебе всё, — тихо сказал он.

— Я наблюдал за тобой с тех самых пор, как ты был сломленным маленьким принцем… окружённым золотом, но умирающим от недостатка любви. Вокруг тебя всегда были слуги, готовые кланяться и прислуживать, но отец замечал тебя только тогда, когда хотел причинить тебе боль.

Его улыбка растянулась ещё шире, словно вновь открывшаяся рана.

— Ты выпрашивал его любовь, как нищий выпрашивает еду на пиру. Ползал по каменному полу с кожей, разодранной его плетью, с сорванным горлом после молитв человеку, который видел в твоих глазах только позор.

Воздух стал густым от его слов, пока не начал заполнять мои лёгкие, словно дым.

Он наклонился ближе. Его улыбка уже не была человеческой — лишь злоба, натянутая на кости.

— Твой отец запер тебя во дворце тишины. Он никогда не обнимал тебя. Никогда не хвалил. Он прикасался к тебе только для того, чтобы причинить боль. А ты, — его голос затянулся вокруг меня ещё туже, — всё равно выпрашивал его одобрение. Как собака. Сломленная, истекающая кровью, отчаянно ждущая ласки, которой так и не дождалась.

Мои пальцы дрогнули.

Челюсти сжались.

Но его голос проникал всё глубже — сквозь плоть, сквозь мысли, просачиваясь в трещины моего сознания, словно яд.

— Он никогда не выставлял тебя напоказ. Никогда не называл своим сыном. Ты был его позором. Его разочарованием. Его постыдной тайной.

Он остановился передо мной, поднял палец и прижал его к моей груди.

— И с тех пор ты тратишь каждый свой вдох, пытаясь доказать ему, что он ошибался. Пытаясь превратить боль в цель.

Его глаза вспыхнули ещё ярче.

— Пытаясь стать мужчиной.

Он наклонился так близко, что его дыхание коснулось моей кожи.

— Но ты никогда не станешь никем, кроме того, кем он тебя сделал.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — прорычал я, хотя мой голос дрогнул.

Северен улыбнулся.

Эта жуткая улыбка с растянутыми губами — созданная, чтобы внушать страх, созданная, чтобы рвать на части. Она растянулась дальше, чем это было возможно для человеческого лица.

— Ох, Сальваторе, — почти ласково произнёс он. — Твой отец возненавидел тебя с того самого момента, как ты появился на свет. Твоя бедная мать умерла, рожая тебя, и он так и не смог тебя за это простить. Каждый раз, когда он смотрел на тебя, он видел её смерть. Поэтому он сделал смыслом своей жизни превратить твою жизнь в такое же мучение, какой оказалась её.

Голос его звучал мягко, почти сочувственно, но слова причиняли боль.

— Заткнись, — огрызнулся я, и голос предательски сорвался.

Но он не остановился.

— Нет, Сальваторе, — прошептал он. — Давай наконец говорить начистоту.

Он присел так, что его тень полностью накрыла мою. Запах пепла, дыма и сырой могильной земли проник мне в лёгкие.

— Твой отец избивал тебя, чтобы напоминать самому себе, что власть всё ещё принадлежит ему. Ты плакал не из-за боли. Ты плакал потому, что хотел, чтобы он остановился. Хотел, чтобы он полюбил тебя.

Он коснулся пальцем моей челюсти.

— Скажи… ты ведь когда-нибудь представлял, что он смягчится? Назовёт тебя сыном?

Свет факелов стал синим, а стены камеры словно начали сжиматься с каждым вдохом. В осколках бронзы снова проступили воспоминания: двор в Угарите, стены из песчаника, свист плети. Слуги, отводящие глаза. Голос мальчика, умоляющего прекратить.

— Прекрати, — выдохнул я.

Воспоминаний становилось всё больше.

Рука моего отца.

Портрет матери.

Я на коленях.

— Прекрати.

Глаза Северена вспыхнули, словно раскалённые угли.

— Ты умолял его не называть тебя слабым. Но сам боялся, что он прав.

Плеть снова опустилась, и я почувствовал её — старая плоть вновь разошлась, а по спине потекла кровь, которой не существовало.

— ПРЕКРАТИ! — взревел я.

Он поднял руку, и осколки взмыли в воздух, закружившись в медленном сверкающем вихре. В каждом из них снова появилось лицо моего отца — глаза, полные презрения, губы, произносящие обвинение.

— Ты убил любовь всей моей жизни, — прошипело видение. — Ты убил свою мать. Ты отнял её у меня.

Что-то внутри моей груди разорвалось.

— Я не хотел этого, — прошептал я. — Она умерла, рожая меня. Разве это моя вина? Если бы я знал, я бы поменялся с ней местами. Лучше бы я вообще не рождался. Лучше бы я хотя бы знал её.

Осколки продолжали висеть вокруг нас, отражая свет факелов, словно застывшие в воздухе капли крови. Пульс грохотал у меня в ушах.

— А что, если я назову тебе её имя? — мягко спросил Северен.

У меня сжалось горло.

— И что ты потребуешь взамен?

Его улыбка стала ещё шире, а уголки губ снова растянулись этим нечеловеческим образом, который я уже ненавидел.

— Это решать мне, — сказал он. — Когда я сочту нужным. Но сейчас… — он подошёл ближе, и его тень накрыла мою, — сегодня я достаточно великодушен, чтобы назвать тебе её имя.

Он поднял руку.

Осколки вспыхнули, засветившись изнутри, а воздух задрожал, словно раскалённый камень. Медленно они повернулись ко мне, и их поверхность ожила.

В мерцающей бронзе возникло лицо женщины — тёмные волосы, переплетённые золотыми нитями, глаза цвета глубокого моря, того самого проклятого цвета, который я каждый день видел в собственном отражении.