Она вздрогнула, прижавшись ко мне, и заговорила неровным, дрожащим голосом.

— Когда они забрали тебя и Сальваторе, они вернулись за мной. Сказали, что я соучастница. Что я помогла вам убить твою мать.

Мир остановился.

— Ты тоже заключённая, — тихо сказал я.

Она медленно и устало кивнула.

— Заключённая. Целительница. Инструмент с бьющимся сердцем.

Мои колени подогнулись. Боль в позвоночнике вспыхнула с новой силой — яростная и беспощадная, но я почти не чувствовал её. Меня уничтожило эхо её слов.

Её ладони коснулись моего лица. Они были грубыми, покрытыми засохшей кровью и грязью, но дрожали так, словно она боялась, что я исчезну.

— Ты весь в крови, — прошептала она. — Боги, Лазарус… что они с тобой сделали?

Я попытался ответить, но слова застряли у меня в горле — словно осколки костей там, где должна была жить надежда.

Поэтому я ничего не сказал.

Я просто обнял её.

На короткое мгновение я позволил её теплу вытеснить холод.

На один удар сердца я поверил, что это место не сможет нас коснуться.

— Амара, — прохрипел я, и её имя нарушило тишину. — Любимая… я вступил в Испытания Лордов Тени. У меня не было выбора. Я сделал это, чтобы получить свободу.

Мы держались друг за друга так, словно сама земля уходила из-под ног, — две души, не желающие отпускать друг друга в небытие. Мои ладони лежали у неё на спине, ощущая каждый вдох, каждый удар сердца, доказывавший, что она жива. Её руки крепко обвивали мои рёбра, словно она могла удержать меня и не дать снова исчезнуть во тьме.

Она немного отстранилась, чтобы посмотреть на меня. Её лицо побледнело, осунулось от усталости, но в глазах всё ещё горел тот самый неугасающий свет.

— Зачем ты это сделал? — прошептала она дрожащим от ярости и горя голосом. — Для них это всего лишь игра. Северен наблюдает за твоими страданиями… и улыбается.

— Это единственный выход, любимая, — сказал я, стирая пепел и слёзы с её щёк потрескавшимися, содранными пальцами. — Я переживу это. Я одержу победу. И когда это случится, я заберу тебя домой. Я сожгу каждого, кто бросил нас в этот ад.

Её губы приоткрылись, словно она хотела возразить или о чём-то попросить, но слова так и не сорвались с них.

Я поцеловал её.

Этот поцелуй не был ни нежным, ни отчаянным. Он был всем сразу — потребностью, обострённой болью, и любовью, истерзанной борьбой за выживание. Наши губы встретились, словно столкнулись буря и пламя. Мир вокруг нас — камень, свет факелов, дым — перестал существовать. Остались только тепло между нами, рваное дыхание и дрожь, пробегавшая по её телу.

Она прижалась ко мне, дрожа, но оставаясь живой, и её ладони снова коснулись моего лица, будто она боялась, что я исчезну. Поцелуй стал жёстче, болезненнее, отчаяннее, словно мы пытались доказать друг другу, что всё ещё существуем. Её дыхание срывалось у моих губ, смешивая ярость и тоску. Она пахла солью, пеплом и сладостью всего, что мы потеряли.

Поцелуй стал глубже — одновременно жадным и неторопливым, таким, который отнимал и дыхание, и ощущение времени. Это была не похоть. Это было выживание. Узнавание, существовавшее задолго до слов. Как прилив, который снова и снова возвращается к берегу, даже спустя столетия разлуки.

Когда мы наконец отстранились друг от друга, наши лбы всё ещё соприкасались, а дыхание смешивалось.

— Если я умру здесь, — прошептал я, — то хотя бы мой последний вдох коснётся твоего.

— Тогда не умирай, — тихо ответила она. — Пока я ещё дышу.

Эти слова повисли между нами, словно клятва, более древняя, чем мы сами, произнесённая не богам, а тьме, которая пыталась нас поглотить.

Я провёл большим пальцем по её челюсти, стараясь запомнить её лицо в дрожащем свете факела. Она казалась одновременно хрупкой и вечной — последним прекрасным, что осталось в разрушенном мире.

На это короткое мгновение тюрьма перестала казаться гробницей и стала похожа на сердцебиение — один хрупкий, непокорный удар сердца посреди пустоты.

Мы целовались не для того, чтобы вспомнить любовь.

Мы целовались потому, что это было единственное, чего тьма ещё не могла у нас отнять.

Потом Амара посмотрела мне в глаза. Дым щипал её ресницы, но огонь в её взгляде не дрогнул.

— Ложись, — тихо сказала она. — На живот.

Её голос был спокойным, но пальцы дрожали.

Я без раздумий подчинился. Гордость сгорела вместе с моей плотью. То, что от меня осталось, уже не умело сопротивляться.

Под ладонями холодил известняк — грубый и влажный. Когда я опустился на него, боль пронзила всё тело — резкая, мгновенная, живая. Кожа цеплялась за неровный камень, и из моей груди вырвался хриплый вдох.

Амара опустилась позади меня. Я услышал тихий звон стекла, шелест льняной ткани, хруст трав, которые она растирала между ладонями. Их запах постепенно наполнил воздух — мята, мирра, кедровое масло и лёгкий цветочный аромат, пробивавшийся сквозь запах дыма.

Она осторожно сняла с меня остатки туники, её пальцы двигались с той осторожной точностью, с какой прикасаются к священным руинам. Во время Испытания ткань присохла к ранам, и, когда она оторвала её, вместе с ней сошла и кожа. Боль вспыхнула ослепительно ярко, пронзив мне спину, словно оживший огонь. Я крепко стиснул зубы, заставляя стон остаться внутри.

Потом её ладони коснулись моей спины — бережно, несмотря на страшные раны, осторожно, несмотря на дрожь в собственных руках, и с тем неповиновением, с которым она осмеливалась дарить милосердие в месте, созданном для жестокости.

Её руки двигались с точностью человека, который делал это слишком много раз, человека, научившегося делать милосердие похожим на повиновение. Она окунула полоску льняной ткани в целебную мазь и осторожно наложила её мне на спину.

Сначала мазь показалась холодной, потом начала. Тихое шипение, с которым она соприкоснулась с плотью, заполнило маленькую камеру.

— За мной постоянно наблюдают, — тихо, ровным голосом сказала она. — Мне разрешают выходить только для того, чтобы лечить. Не больше и не меньше. Я лечу тех, кого они выбирают, и только тогда, когда они этого хотят.

Её голос звучал ровно, но под этим спокойствием скрывалась едва заметная дрожь усталости.

Она сильнее прижала ткань к ожогу, и я не смог сдержать звук, сорвавшийся с моих губ, — наполовину стон боли, наполовину вздох облегчения.

— Я сплю на лежанке для целителей, — продолжила она тем же ровным голосом. — Но там холодно, а камень под ней не даёт мне забыть, где я нахожусь. Я ем из ржавой миски. Никакого света. Никаких голосов. Только цепи и тишина.

Пока она обрабатывала мои раны, запах трав становился всё сильнее. Боль притупилась, сменившись медленно разливающимся теплом, которое постепенно охватывало всё моё тело. Дышать стало легче, но совсем немного.

— Иногда, — прошептала она, — я забываю, какого цвета небо.

Её слова повисли между нами — тихие, хрупкие, поглощённые тьмой.

Я слегка повернул голову, чтобы посмотреть на неё в дрожащем свете факела. Её коса растрепалась, и одна прядь прилипла к щеке. Запястья были перепачканы кровью и пылью. Под глазами залегли тёмные тени — такие, которые уже никогда не исчезнут до конца. Кожа побледнела и натянулась на заострившихся от голода скулах.

Но она всё ещё была Амарой.

Всё ещё оставалась собой во всём, что действительно имело значение.

Всё ещё была той женщиной, которая когда-то увидела человека под моими шрамами.

Я взял её за руку и поднёс к губам. Её кожа была сухой, мозолистой и настоящей. Я уже успел забыть, что значит чувствовать что-то настоящее.

— Я обещаю тебе, Амара, — сказал я, и голос с трудом пробивался сквозь сорванное горло. — Я вытащу нас отсюда. Чего бы мне это ни стоило.

Она улыбнулась — едва заметно, тепло и так же мимолётно, как свет факела.

— Лазарус… — Моё имя тихо дрогнуло на её губах. — Ты нужен мне живым. Не умирающим ради надежды.