И я швырнул факел…

Не в Сальваторе.

В них.

Огонь ударил.

Вспышка поглотила тьму. Жар хлынул вперёд, словно живое существо, словно сердце, сотканное из пламени. Змеи закричали.

Не зашипели.

Закричали.

Этот крик был таким пронзительным, что, казалось, мог расколоть камень. Их тела разрывались, превращаясь в прожилки чёрного дыма, которые расползались по стенам, словно умирающие мысли.

Пещера содрогнулась.

Стены покрылись трещинами.

Даже цепи, сковывавшие меня, загремели так, будто сама тюрьма почувствовала эту рану.

Откуда-то из-за каменной стены раздался вой Северена.

Это была не ярость.

Это была боль.

Древняя.

Бесконечная.

— Глупец! — прогремел его голос так глубоко, что, казалось, содрогнулось само сердце мира. — Ты выбрал слабость!

— Я выбираю человечность, — прохрипел я.

Но даже когда эти слова сорвались с моих губ, я понимал, что они означают.

Человечность — это боль.

Это слабость.

Это всё то, что однажды Северен отнимет у меня.

Эти слова звучали не как мои.

Они казались древними.

Будто их уже произносил кто-то очень давно — тот, кто однажды бросил вызов этой же тьме и сгорел за это.

И тут сквозь дым, сквозь разрушение появился свет.

Не свет огня.

Дневной свет.

Бледный.

Холодный.

Он лился через неровную трещину в камне.

— Сюда… мы почти выбрались, — прошептал я, с трудом выталкивая слова сквозь горло, обожжённое дымом. Цепь натянулась, железо до крови содрало кожу на шее, пока я тянул Сальваторе вперёд.

Мы двигались вместе, ползя на коленях и животе, протаскивая себя через тоннели, которые дышали, словно лёгкие подземного мира.

Каждое движение сопровождалось тихим скрежетом металла о камень.

Позади нас кричали тени.

И вдруг…

Он был там.

Северен.

На самом пороге.

Очерченный светом, который не был светом.

Его силуэт пылал чёрным пламенем — огнём, который не излучал свет, а пожирал его.

Его облик колыхался: дым, принявший очертания человеческой фигуры.

Воздух вокруг него вибрировал, гудя от опасности.

Он казался живым.

Наполненным голодом, как воздух перед бурей.

Нам нужно было только пройти мимо него.

Один шаг.

Один удар сердца.

Свобода.

— Беги, — прохрипел я. — Беги!

Мы побежали.

Вернее, попытались.

Двое сломленных людей, которые всё ещё двигались вперёд.

Цепи гремели, железо впивалось в лодыжки.

Ноги скребли по камню, отдаваясь эхом, похожим на глухой стук барабанов.

Сияние впереди становилось всё шире.

Белое.

Безжалостное.

Северен становился всё ближе.

И вдруг…

Мы прошли сквозь него.

Холод пронзил меня.

Внезапный.

Абсолютный.

Будто я рухнул в ледяную реку.

Чуждый.

Неправильный.

Лёгкие сжались.

Кости заныли от леденящего мороза чего-то, чего не должно существовать.

Свет раскололся.

Это был не дневной свет.

Это было лишь его отражение — мираж, созданный жестокостью Северена. Его никогда не было. Лишь иллюзия. Ещё одна ложь в бесконечном лабиринте лжи.

Прежде чем я успел вдохнуть, грубые, беспощадные руки выхватили меня из темноты.

Они вцепились в меня жёстко и безжалостно. Цепи заскрежетали по камню, когда стражники вышли из дымной завесы, пропитанной запахом смолы и пота.

Они не стали нас разделять — они просто вырвали нас друг у друга.

Один швырнул меня назад, пока другой схватил Сальваторе. Железные кандалы сорвали, не заботясь о коже; кровь покрыла цепи, пока наши запястья грубо разводили в стороны.

— Нет, подождите! — крикнул я, потянувшись к нему.

Слишком поздно.

Сначала стражники ничего не говорили — только тащили нас вперёд, только тяжело дышали. Ноги подогнулись, пока они волокли меня сквозь темноту. Затем один голос — ровный, почти скучающий — нарушил тишину.

— Поздравляю. Вы прошли первое Испытание.

Эти слова ударили сильнее любого удара.

Прошли.

Будто мы пережили не сам ад.

Другой стражник коротко, без тени веселья, усмехнулся.

— Наслаждайтесь милостью смотрителя, пока она длится.

— Куда вы меня ведёте? — мой голос сорвался, став хриплым и дрожащим. — Куда?

Рука взметнулась так быстро, что я даже не успел среагировать. Пощёчина обожгла лицо потом и пылью. Голова резко дёрнулась в сторону. Во рту появился вкус железа.

— Молчать, — прошипел стражник. — Заговоришь, когда тебе прикажут.

Коридор снова сомкнулся вокруг нас — узкий, влажный, со стенами, покрытыми многолетней грязью. В нишах, вырубленных в известняке, шипели факелы, а их дым покрывал потолок чёрной копотью.

Мы остановились перед тяжёлой железной дверью. Её поверхность была изъедена ржавчиной и покрыта тёмными потёками, слишком похожими на кровь. Один из стражников поднял засов; петли взвизгнули, словно металл вспомнил боль.

— Внутрь, — приказал первый.

Меня грубо толкнули.

Пол ударил навстречу. Камень с силой врезался в кости, боль взорвалась в плечах и прокатилась вниз по позвоночнику. Ожоги на спине вспыхнули новой болью, когда холодная поверхность коснулась их. Прежде чем я успел сдержаться, из моего горла вырвался звук — наполовину судорожный вдох, наполовину стон.

Позади меня с грохотом захлопнулась дверь. Замок щёлкнул. Босые ноги зашаркали по полу, и стражники ушли. Их шаги постепенно затихли в глубине коридора, пока не остался только звук моего собственного хриплого дыхания.

Моргая сквозь пелену перед глазами, я заставил себя сфокусироваться. Камера была маленькой, вырубленной в известняке, пронизанном прожилками влаги. У дальней стены мерцал единственный факел, и его пламя дрожало, словно бьющееся сердце.

Женщина стояла на коленях возле лежанки, спиной ко мне. Она молча перевязывала ногу раненому заключённому. Полотно, которым она пользовалась, уже насквозь пропиталось кровью, но её руки двигались с привычной точностью.

Они дрожали.

Но не сбивались.

Она что-то прошептала — слишком тихо, чтобы я смог расслышать. Но меня пронзили не её слова.

А её силуэт.

Изгиб её спины под закопчённой туникой.

Коса, спускавшаяся по спине, растрёпанная, но до боли знакомая.

Наклон головы — мягкий, спокойный, невозможно знакомый.

В груди всё замерло.

Кровь застыла в жилах.

Нет.

Этого не может быть.

— Амара?

Имя вырвалось из моего горла, словно осколки стекла.

Она замерла.

Медленно.

Мучительно медленно.

Она обернулась.

В свете дрожащего факела показалось её лицо — бледное, перепачканное грязью и слезами.

Боль взорвалась во всём теле, когда я заставил себя подняться. Каждое сухожилие кричало, каждый ожог снова расходился. Моё тело содрогалось под собственной тяжестью, но я всё равно двигался.

Я, спотыкаясь, пошёл к ней — наполовину ползком, наполовину падая, — пока не врезался в неё.

Я не столько обнял её, сколько рухнул в её объятия. Мои руки дрожали. Дыхание сбилось у её плеча.

Одно мгновение она не двигалась.

Потом обняла меня.

Её руки сомкнулись вокруг меня, прижимая к себе, а я вцепился в неё так, как умирающий цепляется за последний вдох, которого уже не заслуживает.

— Ты жива, — прохрипел я. Слова сорвались с губ прежде, чем я сам успел в них поверить. — Амара… ты жива.

— Ох, Лазарус… — Её голос дрогнул, хрупкий, как потрескавшаяся глина.

Она прижала меня к себе так крепко, что у меня заболели рёбра, и я позволил ей это. От её кожи пахло дымом и старыми травами — тем самым запахом палаток целителей из жизни, которая теперь казалось существовала целое столетие назад.

— Я думала, что потеряла тебя, — прошептала она. — Думала, они утащили тебя во тьму. Думала, что больше никогда тебя не увижу.

— Так и было, — тихо ответил я. — Они пытались.