Моё сердце заколотилось.

— Что знает?

— Правду, — мягко, почти с удовольствием ответил Северен. — Такую правду, которая не просто ломает человека — она уничтожает его. Не оставляя ничего, кроме пепла там, где когда-то жила любовь.

Я резко обернулся, всматриваясь в темноту, но там ничего не было.

Ни силуэта.

Ни тени.

Только тишина — густая, удушающая, живая.

И тогда я почувствовал это.

Его голос обвился вокруг моей шеи, словно невидимая холодная змея.

— Он завидует тебе, Лазарус. Он тебя ненавидит. Ты сияешь слишком ярко, а он всю жизнь задыхался в твоём свете. Думаешь, он идёт за тобой из преданности? Нет. Из голода. Он питается тем, кто ты есть, потому что без тебя он — ничто.

— Ты лжёшь, — процедил я сквозь стиснутые зубы.

— Лгу? — Его голос снова стал мягким, почти ласковым. — Он уже представляет тот миг, когда ты упадёшь. Уже думает о том, почувствует ли вину, наблюдая, как ломается твоё тело. Но послушай меня — не почувствует. Ты умрёшь ради него, а он построит свой трон на твоих костях.

— Замолчи! — вырвалось у меня.

Наступившая тишина тяжело давила на уши.

— Ты правда веришь, что он умер бы ради тебя?

Я замешкался.

И в это мгновение Северен улыбнулся.

Я это почувствовал.

— Вот именно, — прошептал он с мягкой, злой насмешкой. — Ты и сам знаешь правду. Один из вас должен пасть, чтобы другой смог подняться. А ты…

Его голос стал гуще, наполняясь мрачным удовольствием.

— У тебя есть родословная. Сила. Дар. Зачем растрачивать всё это на умирающего человека, который утопит тебя, лишь бы самому сделать ещё один вдох?

У меня сжалось горло. Я втянул воздух, обжигающий, как огонь.

— Он мой друг, — сказал я, заставляя себя произнести каждое слово сквозь тяжесть, сдавившую грудь. — Он моя семья.

— Семья? — повторил Северен, смакуя это слово. — О, Лазарус… если бы ты знал, что он уже сделал… что ещё сделает… ты бы собственными руками вырезал это слово у себя изо рта и закопал его в грязь, где ему и место.

Слово семья всё ещё звенело у меня в голове, словно затухающий колокол, постепенно исчезая, искажаясь и растворяясь во тьме.

И тут мне на голову что-то упало.

Не крысы.

Хуже.

Змеи.

— О, блядь! — захлебнулся я, когда они заскользили по мне живым потоком. Холодная чешуя касалась содранной кожи. Они обвивались вокруг моей шеи, рук, груди — мышцы под чешуёй медленно сжимались, пульсируя терпеливым голодом.

Они находили ожоги.

Открытые раны.

Слабые места.

Меня затошнило.

Я закашлялся.

Начал задыхаться.

Руки всё ещё были скованы за спиной.

Бесполезные.

Пока я вырывался, цепь всё глубже впивалась в шею.

Змеи заползали мне в уши — холодные, скользкие, отыскивая самые мягкие места, отверстия, сам разум.

Паника поглотила остатки здравого смысла.

— Это ненастоящее, — с трудом выдохнул я. — Это галлюцинация… это не…

Но это было настоящим.

Каждая чешуйка.

Каждое кольцо.

Каждый их вдох.

Достаточно настоящим, чтобы задушить.

Мы брели вперёд, полумёртвые, полубезумные, пока тоннель не выплюнул нас в огромную пещеру, слабо освещённую факелами. Их пламя едва горело, вздрагивая у стен, покрытых смолой и кровью.

Мы были не одни.

Над нами на железных крюках висели тела — десятки, а может, сотни, — медленно раскачиваясь на ветру, которого не могло существовать под землёй. Их плоть обвисла серыми складками, губы навсегда застыли в крике. Змеи скользили по их рукам, заползали в пустые глазницы, обвивались вокруг шей, лаская мёртвых, словно любовников, покрывая их чешуёй и грехом.

Гротескное единение смерти и тех, кто ею питался.

И тут его голос снова появился.

Северен.

— Только посмотри на себя, — почти ласково произнёс он. Его голос был гладким, как яд, и острым, как кость. — Танцуешь для меня во тьме. Покрыт грязью. Пожираемый теми же паразитами, что гниют в твоей душе.

Эти слова не достигли моих ушей.

Они проникли внутрь меня.

Я почувствовал, как они проходят сквозь костный мозг, вбиваются в клетку, где была заперта моя душа.

Каждый слог будто заколачивал что-то внутри меня.

— Видишь? — тихо прошептал Северен. — Вот к чему он тебя привёл. Вот ради чего ты страдаешь. Вся твоя преданность, весь твой свет… лишь питают тьму.

Пещера дышала вместе с ним.

Каждый факел вздрагивал в такт его голосу.

Каждое подвешенное тело раскачивалось, повинуясь ему.

— Скажи мне, Лазарус, — почти нежно произнёс он, — когда ты перестанешь спасать того, кого никогда не стоило спасать?

Я попытался отгородиться от его голоса, но мои руки были крепко скованы за спиной, а цепи впивались в содранные запястья. Я мог только стиснуть зубы, прижать язык к нёбу и попытаться заглушить его болью.

Это не имело никакого значения.

Его голос просачивался в каждую мысль.

В каждую рану.

— Он бросил бы тебя, если бы мог, — почти неслышно произнёс Северен. Теперь его голос стал ещё тише, но безжалостнее. — Он переполз бы через твоё сломанное тело и ни разу не оглянулся бы. Ты и сам это знаешь.

— Не слушай, — прошептал я самому себе, чувствуя, как дрожит моя челюсть. — Это ложь. Просто ложь.

— Ложь? — Северен рассмеялся. Его низкий, густой смех заполнил пещеру, словно дым. — Тогда послушай правду.

Воздух изменился.

Похолодало.

Я почувствовал его дыхание у самого уха.

— Твоя дружба с Сальваторе закончится жестоко.

Эти слова ударили меня, словно проклятие, выжженное на плоти.

— Ты слишком долго тащил его на себе, — продолжил Северен тем же ровным, беспощадным голосом. — Протащил его слабость через огонь, через грязь, через кровь. Но здесь… здесь ты можешь отпустить его. Можешь покончить с этим. Стать свободным.

В тенях что-то зашевелилось.

Змеи вернулись.

Но теперь они выползали не с пола, они выползали из него.

Они выползали из тела Сальваторе, словно он их рожал, — влажные, блестящие кольца выползали из его рта и открытых ран. Они обвивали его шею, руки, глаза. Его тело один раз судорожно дёрнулось, губы приоткрылись.

Ни крика.

Только дрожь.

Судорога.

Умирающий выдох.

Я застыл.

— Ты ведь видишь это, не так ли? — промурлыкал Северен. — Вот что он скрывает. Сосуд гнили. Груз, который тянет тебя на дно. Отпусти его.

На краю тьмы появился слабый мерцающий свет.

Факел.

Он плыл вперёд без руки, которая его держала, скользя по воздуху, словно подношение.

Он остановился передо мной, и древко коснулось моих губ.

Тёплое.

Ждущее.

— Сожги его, — прошептал Северен. Его голос был подобен мёду, льющемуся на битое стекло. — Пусть огонь скажет правду. Он никогда не станет Лордом Тени. А ты сможешь.

Я стиснул зубами древко факела, ощущая на зубах уголь и пепел. Жар опалял лицо, покрывая кожу волдырями и наполняя воздух запахом смолы и дыма.

Пламя вспыхнуло ярче, озарив пещеру и открыв мне жуткую картину.

Сальваторе.

Опутанный змеями.

С каждым ударом сердца их тела всё сильнее сжимали его. Его грудь едва поднималась. Лицо было пепельно-бледным и неподвижным, словно высеченным из камня под слоем чешуи.

И я замер.

Факел дрожал у меня в зубах. Обещания Северена разливались вокруг меня — сила, свобода, возвышение. Я почти ощущал их вкус — металлический и почти божественный, такой же, как вкус крови перед смертельным ударом.

На одно мгновение я захотел этого.

Нужно было лишь сделать выбор.

Один шаг.

Одно предательство.

Одно пламя.

Тишина перед этим поступком казалась почти священной.

Словно весь мир ждал, когда я сам себя обреку.

И тут внутри меня что-то надломилось.

Не от отчаяния.

От неповиновения.

Я взревел.

Этот рваный звук вырвался из моего горла, царапая стены, словно крик умирающего бога.