Это был приговор.

С потолка одним ревущим потоком хлынуло кипящее масло — лавина жидкого огня. На его ослепительном фоне факелы погасли.

Оно обрушилось на нас, словно божественная кара.

Шипение было оглушительным, заглушая каждый крик, хотя крики не стихали — они поднимались, переплетались, сливались во что-то, выходящее за пределы звука.

Моя кожа лопнула.

Плоть покрылась волдырями.

Вздулась.

Разорвалась.

Коридор наполнился удушающим запахом жарящегося мяса — едкий дым смолы смешивался с запахом горящей плоти.

Меня выгнуло назад, словно существо, состоящее только из нервов и пламени, а потом я рухнул, утянув Сальваторе за собой в кипящую смерть, затопившую пол.

Его крики не были человеческими.

Они рвали воздух, словно что-то пыталось вырваться из тела, которое его породило.

Мы корчились вместе, запутавшись в собственном разрушении — два тела, одно пламя. Наша кожа срасталась и снова рвалась, плавилась и вновь сплавлялась в одно и то же мгновение. Смрад словно жил собственной жизнью. Он покрывал мой язык, зубы, лёгкие. Это был запах нас самих — горящих, умирающих, исчезающих.

Мир сжимался.

Это была не тюрьма.

Это была печь.

Гробница, построенная для живых.

Перед глазами всё поплыло — осколки красного, чёрного и пепельного мелькали, словно разбитая керамика в печи для обжига. Цепь на моей шее снова резко дёрнулась, врезаясь в плоть, которая уже перестала быть плотью и превратилась в кровавое месиво. Я не двигался.

Не мог.

Боль свернулась сама в себя.

А потом…

Ничего.

Я поднялся над всем этим.

Невесомый.

Парящий.

Крики внизу стали тише, постепенно превращаясь во что-то почти священное в своём ужасе. Я парил над ними, над этой печью, над смрадом, над кожей, которая больше не принадлежала мне.

Внизу корчились человеческие тела — кожа лопалась, словно пересохшая на солнце глина. Плоть мягкими пластами сползала с костей, собираясь под ними.

Я знал, что был одним из них.

Знал, что моя спина превратилась в одни лишь лоскуты мяса и крови.

Но это знание больше не достигало меня.

Власть надо мной взяло что-то более холодное.

Отрешённость.

Или смерть.

Я завис там, опустошённый, наблюдая за останками того, что когда-то было людьми.

На одно мгновение мне показалось, что огонь смотрит в ответ — в дыму проступали лица, меняясь, словно духи, высеченные из жара.

— Сальваторе… нам нужно выбраться, — прохрипел я.

Звук, вырвавшийся из моего горла, не был голосом.

Это был воздух, царапающий разбитую гортань.

Шёпот трупа, пытающегося заговорить.

Он тихо застонал рядом со мной — едва слышно, слабо, больше похоже на выдох, чем на звук.

— Сальваторе, — прошипел я, заставляя горло выталкивать слова сквозь жжение. — Двигайся.

Я перевернулся на бок, потянув его за собой. Цепь туго натянулась, ещё глубже впиваясь в содранную плоть на моей шее. Он не ответил. Его тело тяжело навалилось на меня, обмякшее от полного бессилия.

Боль вспыхнула снова — острая, ослепительно-белая, обжигающая.

И всё же я продолжал двигаться.

Наши груди скребли по известняку. Колени скользили по каше из костей и густому месиву крови.

Каждое движение что-то отрывало.

Мы двигались как звери — сломанные, согнутые, наполовину расплавившиеся люди.

Хрипя.

Ползя.

Плечом к плечу.

Рана к ране.

Вместе мы заставили себя подняться на ноги с грацией трупов.

Цепь снова дёрнулась, пригибая наши головы так низко, что наши лбы едва не соприкоснулись — жестокая близость, рождённая необходимостью выжить.

Железо не поддавалось.

Оно не знало милосердия.

Каждый дюйм вверх был войной.

Криком без дыхания.

Молитвой, оставшейся без ответа.

И всё же каким-то образом — силой воли или безумием — мы поднялись.

Наши ноги дрожали, словно от них остались одни кости.

Кожа свисала лоскутами, влажная, блестящая, словно плоть, содранная для жертвоприношения.

Его кровь пропитала мою грудь.

Моя размазалась по его телу.

Я уже не мог понять, где заканчиваюсь я и начинается он.

Дыхание Сальваторе сбилось — рваное, хриплое.

Он обмяк, навалившись на меня, тяжёлый, как само горе, дрожа, словно человек, дошедший до края обрыва, за которым у него уже ничего не осталось.

— Я… я не думаю, что смогу простоять ещё долго, — сказал он. Его голос рассыпался на хриплый шёпот и нечто куда худшее.

Поражение.

Я чувствовал его под его кожей — оно трещало, словно кость под чрезмерной нагрузкой.

Подавленный крик, который больше не мог вырваться наружу.

Его кожа была холодной и влажной, а пульс трепетал, словно пойманная птица.

— Мы должны идти дальше, — прошептал я.

Мой голос прозвучал глухо — как сухой ветер, проходящий сквозь расколотый тростник.

— Либо мы останемся на ногах… либо умрём, ползая.

Он не ответил.

Только медленно, неровно сглотнул и один раз кивнул.

Казалось, даже это движение могло его сломать.

Нас осталось меньше.

Шарканье вокруг стало реже.

Те, кто был позади, исчезли — сгорели, погибли или остались гнить в тоннеле, который мы сумели пройти.

Мы продолжали идти, низко пригнувшись, скованные цепью горло к горлу, словно волы, которых ведут на заклание.

Впереди тоннель снова изгибался — узкий, удушающий.

Стены подавались внутрь, живые от влаги и тихого гула чего-то, что питалось нашим отчаянием.

Каждый вдох царапал.

Каждый удар сердца отзывался болью.

И всё же смех продолжал нас преследовать.

Он полз по камню и множился.

Он запоминал наш ритм и повторял его — шаг за шагом, вдох за вдохом, — пока не начало казаться, что сама тюрьма движется вместе с нами, насмехаясь над нашей настойчивостью.

Потом к этому смеху присоединился ещё один голос.

Нет.

Не голос.

Нечто куда худшее.

Это было присутствие.

Призрак, рождённый разложением и памятью, просачивающийся в трещины моего сознания, словно чернила в воду.

Холодный.

Ядовитый.

От него невозможно было избавиться.

Морграт Северен.

Смотритель.

Сам Лорд Тени.

Его слова скользнули по темноте — плавно и тревожно, словно змея, пробующая воздух у самого моего уха.

— Зачем ты приковал себя к этому трусу?

Моя кровь застыла.

— Убирайся из моей головы, Северен! — крикнул я.

— О, Лазарус…

Он растянул моё имя, смакуя его, словно яд на языке.

— Всё такой же благородный. Всё так же пытаешься спасти тех, кого уже не спасти. Ты всегда принимал преданность за любовь.

Его голос сочился ядом.

— Закрой рот.

— Ты и сейчас его защищаешь? Как трагично. — В его голосе зазвучал тихий, вкрадчивый, жестокий смех. — Твой брат — всего лишь умирающее животное, а ты — дурак, который тащит его тушу через огонь.

— Ты его не знаешь.

— Правда? — в его голосе прозвучало веселье. — Я видел правду, скрывающуюся за этой хрупкой улыбкой. Я слышал мысли, к которым он никогда тебя не подпускал. Скажи мне, Лазарус… он рассказал тебе, что сделал до начала Испытаний? Чьей кровью запачканы его руки?

У меня перехватило дыхание. Зал пульсировал жаром, стены словно придвигались всё ближе.

— Он лжёт тебе, — прошептал Северен, и теперь его голос стал тише, проникая прямо в самую глубину моих мыслей. — Каждое его слово пропитано ложью. Ты думаешь, что спасаешь его, но на самом деле это он губит тебя.

— Хватит, — прохрипел я.

— Он уже сделал свой выбор, Лазарус.

Это шипение скользнуло вдоль моего позвоночника.

— Он позволит сначала истечь кровью тебе. Будет смотреть. И даже поблагодарит тебя за это. Вот какого человека ты называешь братом.

— Замолчи, — прорычал я, раздирая горло каждым словом.

— Он ждёт, — продолжил Северен, и его голос стал ещё жёстче. — Считает твои шаги. Измеряет твою силу. Он ударит, когда ты оступишься, потому что знает, что скоро произойдёт.