— Накорми нас. Дай нам вкусить то, что он заставил тебя почувствовать.

Лазарус сказал мне освободить пленников.

Вместо этого я дал теням то, о чём они просили.

Я шёл вдоль камер и слушал — их плач, их мольбы, их страх. Воздух был пропитан этим. Он полз по моей коже. Я одну за другой открывал двери камер и наблюдал, как в их глазах расцветает ужас, когда они видели меня.

Я не убивал их быстро.

Тени пили их отчаяние, а их крики разносились по коридорам, словно музыка.

Каждый вопль, каждая дрожь, каждый удар сердца, потраченный на мольбы о пощаде, подпитывал пламя внутри меня. И чем сильнее становилась их агония, тем глубже шевелились тени, всё крепче связывая себя со мной. Моя плоть горела от их восторга.

Когда всё закончилось, воздух пропитался запахом пота, железа и смерти.

Камни впитали их кровь. Пламя факелов потускнело перед лицом этой жестокости.

Я не освободил их.

Я освободил себя.

Потому что милосердие было ложью. Оно никогда никого не спасало. И меньше всего — меня.

Теперь я шёл по коридорам Дредхолда, а стены были покрыты кровью и тенями. Шёпот ползал под моей кожей — тихий, интимный, собственнический. Они говорили со мной, как любовники, обещая силу в обмен на преданность.

Впереди меня ждал тронный зал Северена.

Но прежде чем мы с Лазарусом вырвем трон из его рук, прежде чем вспыхнет последнее пламя и прозвучит последний вздох, я заставлю его ответить на один вопрос.

Где Фолиант моей матери?

Потому что я знал — он существует.

Я чувствовал её здесь — её голос, непреклонный, прорывающийся сквозь тьму. Она звала меня так же, как когда-то взывала к богам, которые так и не пришли.

Северен заточил её так же, как заточил остальных.

Но я освобожу её.

И когда это случится, я заставлю Лазаруса смотреть.

Смотреть, как я открою её темницу.

Смотреть, как я освобожу её голос.

А может быть, вместо этого я заточу его самого — позволю теням вкусить его чистоту, позволю им петь под его крики.

Потому что я больше не собирался быть сломленным.

Я больше не собирался преклонять колени.

Теперь меня увенчали тени.

Они шептали в моей крови.

Они жаждали меня. Они любили меня.

И я отдам им всё.

И если Лазарус не захотел подарить мне свою любовь, тогда он научится меня бояться.

Последний пленник царапал камни, пока я тащил его сквозь тьму. Его пальцы оставляли кровавые полосы на полу, а голос срывался на той самой молитве, которую я слышал уже слишком много раз.

— Пожалуйста… пожалуйста…

Тени внутри меня зашевелились — беспокойные, голодные. Я не призывал их. Они уже проснулись, шепча в моей крови, извиваясь в моих венах.

Когда его мольбы сменились рыданиями, я накормил их.

Тени пили.

Их голод прожигал меня насквозь, проходя через каждую рану, которую Северен когда-либо вырезал в моей душе. Кожу закололо. Метки под ней ожили — чёрные линии запульсировали, вспыхивая с каждым ударом сердца. Мужчина содрогался у моих ног, а его агония текла сквозь меня, словно огонь, заполняя пустоту внутри, пока мне почти не показалось, что я могу ощутить её вкус.

Когда он наконец затих, наступившая тишина не была милосердием.

Она была насыщением.

Я оставил его тело во тьме. Камни под моими ногами были скользкими, а воздух густо пропитался запахом железа.

Я направился к сердцу Дредхолда.

К тронному залу.

Когда я подошёл, Лазарус уже стоял перед дверями в покои Северена. Свет факелов падал на его лицо, напряжённое от решимости, а в его глазах всё ещё жила надежда найти искупление, которого больше не существовало. Он прижимал к груди сосуд с Ноктиссом, завёрнутый в несколько слоёв тёмной ткани, надёжно удерживавшей его испарения.

— Ты освободил их? — спросил он, и в его голосе всё ещё звучала надежда, которую давно следовало похоронить.

Я встретил его взгляд. В уголке моих губ медленно появилась улыбка.

— Да.

Он не спросил, как именно.

Лишь один раз кивнул, удовлетворённый ответом, и снова повернулся к дверям. Вместе мы толкнули их.

Петли пронзительно заскрипели.

Изнутри хлынул тяжёлый, прогорклый жар. Воздух был густым от благовоний, пота и мускусного запаха распутства, въевшегося в каждый вдох. По стенам извивались тени, двигаясь в такт сцене, раскинувшейся перед троном.

Сегодня это был уже не тронный зал.

Это был алтарь порока.

Обсидиановые ступени были заставлены масляными лампами, их пламя дрожало, пока струйки масла стекали вниз, словно бледная кровь. Сам трон возвышался над залом — чёрный, зазубренный, настоящий памятник пороку. Но Северен не сидел на нём.

Он развалился перед ним.

Под ним, переплетаясь друг с другом, лежали женские тела, распростёртые на холодном камне, словно отброшенные жертвенные дары. Их глаза были стеклянными, расфокусированными, кожа блестела от пота и крови. Руки Северена лениво скользили по ним, присваивая, играя, оскверняя.

Они извивались под ним, издавая полубессознательные стоны; одни были закованы в цепи, другие — свободны, но слишком обессилены, чтобы бежать. Их тела покрывали синяки и следы от плетей, поблёскивавшие в свете ламп, словно масляная плёнка. Одну женщину он грубо прижал к камню, и её рот раскрылся в звуке, который не был ни наслаждением, ни болью, а чем-то между ними — чем-то безвозвратно сломленным. Другая вцепилась ему в плечи, ногтями раздирая его спину до крови, пока его бёдра двигались всё жёстче.

А Северен…

Он был пьян этим.

Запрокинув голову, с приоткрытыми губами, из которых вырывались хриплые стоны, с затуманенным взглядом, словно зависший между жизнью и смертью, потерявшийся в экстазе. Тени густо и чувственно обвивались вокруг него, жадно впитывая каждый крик, каждую дрожь плоти. Они пили всё это — агонию, похоть, покорность, — насыщаясь до тех пор, пока сами не начинали светиться, пульсируя в одном ритме с телами, которые всё ещё содрогались под ним.

Воздух был пропитан запахом благовоний, железа, пота и гнили.

И внутри меня что-то шевельнулось.

Мои собственные тени.

Они гудели — тихо, жадно, голодно, — отдаваясь вибрацией в моих венах, словно второе сердце. Их шёпот скользил по моему сознанию.

— Вот она — сила. Вот она — вечность. Правь не через милосердие, а через наслаждение. Через боль. Через желание. Через контроль. Вот тем, кем ты можешь стать.

Я ощущал этот вкус на языке — не вина, а чего-то более сладкого. Более порочного. Я смотрел на Северена и видел, кем он стал, — человеком, пожранным тем самым, что сделало его бессмертным. И я понимал его.

Я думал о Лазарусе. О его руках на Амаре. О её дыхании на его губах. О том, как она дрожала рядом с ним, а не со мной. Он получил её губы. Её преданность. Её свет.

А у меня…

У меня было это.

Тени ещё крепче обвились вокруг меня, их голоса слились в лихорадочный напев.

— Теперь у тебя впереди вся вечность, Сальваторе. Чтобы стать кем угодно. Королём. Богом. Чудовищем.

И, боги, простите меня…

Я хотел этого.

И тут голос Лазаруса разбил это мгновение.

— Северен.

Это имя хлестнуло по залу, словно удар кнута.

Северен замер на полудвижении, его дыхание сорвалось в хриплое шипение. Медленно он повернулся. Его голова поднялась, выныривая из теней, а глаза поймали отблески огня.

На одно мгновение на его лице промелькнуло недоверие — вспышка чего-то почти человеческого. Затем его взгляд опустился на наши руки. На чёрные спирали, извивавшиеся под нашей кожей и светившиеся в свете факелов.

Двое выживших.

Два Повелителя Теней.

— Нет… — выдохнул он, и этот звук оборвался, переходя в смех. — Нет… невозможно. — Его взгляд снова скользнул по нашим рукам, по чёрным спиралям на нашей коже, свет которых пульсировал с каждым вдохом. — Тени приняли вас? Обоих? — Он снова рассмеялся, на этот раз глубже, и этот смех уже граничил с безумием. — Они принимают не каждого. Они пожирают недостойных, выплёвывают слабых. И всё же вы двое… — Он медленно поднялся, а тени вокруг него расползались, словно дым от погребального костра. Улыбка растянулась на его лице, острая, как осколки разбитого стекла. — Вы выжили. Вы возвысились. Мои сыновья тени.