Желчь обожгла мне горло. Я попятился назад, а Фолиант задрожал у меня в руках. Метки под моей кожей яростно запульсировали, словно ожили.

— Накорми нас, — зашипели они, сотни ртов заговорили как один. — Накорми нас, и весь мир откроется перед тобой.

Я замотал головой, сжимая Фолиант так сильно, что ногти прорвали кожу и впились в кожаный переплёт. Кровь размазалась по его поверхности — тёмная по ещё более тёмному.

— Нет… — хрипло выдохнул я. — Только не она. Никогда не она.

В ответ раздался их смех — низкий, беспощадный, прокатившийся по комнате, словно грохот тысячи глоток.

— Ты это сделаешь. Ты должен. Иначе у тебя не будет ничего.

Пульс бешено стучал в висках. Шёпот становился всё ближе, нарастая до тех пор, пока мне не показалось, что череп вот-вот расколется. Этот шум больше не жил только в моей голове — он был в моей крови, в моём дыхании, в ритме моего сердца.

Амара обернулась.

Наши взгляды встретились, и на одно мгновение весь остальной мир перестал существовать. Вид её — живой, дышащей, дрожащей рядом со мной — разбил последние остатки моего самообладания.

Прежде чем я успел подумать, прежде чем смог себя остановить, я преодолел разделявшее нас расстояние. Мои руки схватили её за плечи, резко притягивая к себе. Она ахнула — коротко, удивлённо, этот звук был наполовину вдохом, наполовину молитвой, — но я прижался губами к её губам прежде, чем она успела произнести хоть слово.

Её губы дрогнули под моими, а затем приоткрылись. Первый вдох, который мы разделили, был отчаянным и прерывистым. Тени внутри меня взметнулись, взвыв от наслаждения.

Моя кожа засветилась изнутри. Татуировки запульсировали, чёрное пламя извивалось под кожей, расползаясь по рукам живыми спиралями. Каждая метка вспыхнула, словно змеи, пробудившиеся и ожившие от долгого сна.

Тени довольно зашипели, их голоса слились в моей голове в хор экстаза. Они жадно питались, пожирая жар её губ, лихорадочный ритм её пульса, хрупкое человеческое биение её жизни, прижатой к моей.

И, боги, простите меня…

Я позволил им.

Я чувствовал, как их голод скользит сквозь меня, словно тысяча тёмных языков пьёт из пространства между её сердцебиением и моим. Воздух вокруг нас задрожал, и комната словно начала сжиматься. Зеркала мерцали, отражая наши искажённые силуэты — переплетённые тела, ореолы чёрного пламени, лижущие нашу кожу.

Амара этого не видела.

Она не могла.

Её пальцы царапали мою грудь, притягивая меня ещё ближе, её тело дрожало от желания и страха. Она растворилась в поцелуе — отчаянная, цепляющаяся за меня так, словно боялась, что я исчезну, стоит ей отпустить.

Она не видела, как метки поднимаются всё выше по моей коже.

Она не слышала, как тени довольно мурлычут внутри меня, шепча её имя, пока питаются всем, чем мы были.

— Я люблю тебя, — прошептал я, и эти слова обжигали меня, вырываясь наружу. — Не только в этой жизни, но и в каждой, которую мне ещё предстоит прожить, и в каждой, на которую я буду обречён. Ты — биение, которое не даёт мне окончательно упасть во тьму.

Эти слова вырвались из меня, словно кровь, — потому что это было всё, что у меня ещё осталось.

Яма содрала с меня всё до последнего, выпотрошила меня, пожрала всё, что когда-то делало меня человеком.

Я больше ничего не чувствовал.

Ни радости. Ни доброты. Ни стыда. Ни страха.

Всё превратилось в пепел.

Кроме неё.

Единственного, что тени не смогли пожрать.

Истинной любви.

Она тихо застонала у моих губ, слёзы текли по её щекам, пока она цеплялась за меня. Её тело дрожало от страха и тоски, но её губы отвечали моим — отчаянно, живо. На одно мгновение она стала единственным биением, которое я ещё ощущал.

Тени довольно зашипели внутри меня, мурлыча, словно насытившиеся звери.

Они получили то, чего хотели.

Я оторвался от её губ прежде, чем она успела увидеть правду, пылавшую под моей кожей. Грудь тяжело вздымалась, лёгкие словно раздирало изнутри. Тени извивались во мне, оплетая рёбра, опьянённые её поцелуем.

Глаза Амары были широко распахнуты, затуманены, блестели от слёз. Она снова потянулась ко мне, но я осторожно перехватил её запястья, заставляя свой голос звучать ровно, несмотря на хаос внутри.

— Продолжай искать, — сказал я. — Здесь должно быть что-то. Какая-то зацепка. Какой-то след.

Она кивнула — дрожащая, раскрасневшаяся, с неровным дыханием. Всё ещё не в силах унять дрожь, она снова повернулась к полкам, перебирая сосуды и открывая сундуки.

Я пошатнулся, крепче прижимая Фолиант к рёбрам. Костяшки моих пальцев побелели. Тени внутри меня торжествовали.

— Под кроватью. В камне. Прижми к нему ладонь — и он откроется.

Шёпот скользнул сквозь меня, словно шёлк, скрывавший лезвия.

У меня перехватило дыхание. Я не колебался.

Пересекая комнату, я опустился на колени возле кровати — огромной, укрытой чёрным шёлком, шелестевшим, словно сухая листва. С её резных столбиков свисали кандалы, а тяжёлые бархатные покрывала густыми складками лежали на полу. Воздух здесь был тяжёлым, удушающим, пропитанным благовониями, потом и смрадом всего, что он здесь творил.

Сначала камень подо мной казался цельным. Гладким. Нетронутым. Но чем сильнее тени давили на меня, тем яснее открывалась истина — слабое, едва заметное мерцание, тонкий шов, который могла увидеть только тьма.

Я положил ладонь на камень.

Под моим прикосновением плита запульсировала, словно живая плоть.

С глубоким, тяжёлым скрежетом она сдвинулась с места. Сверху пластами осыпалась пыль. Пол раскрылся, образовав широкую щель, из которой хлынул горячий воздух, похожий на дыхание чего-то пробуждающегося.

И там — в колыбели тьмы — свет факелов упал на него.

Цветок Ноктисс.

Его лепестки были черны, как сама ночь, а под их поверхностью пульсировали серебристые прожилки. Цветок светился изнутри — живой и непокорённый, и его сияние жгло тени, которые отпрянули от его присутствия.

Тени всколыхнулись, их голоса впивались мне в череп, словно крючья, протаскиваемые сквозь плоть.

— Ноктисс не должен коснуться тебя, Лазарус. Не открывай его. Не вдыхай его. Не позволяй ему коснуться твоей кожи. Иначе ты будешь уничтожен. Отдай его Амаре. Лепестки должна сорвать она. Сорви лишь несколько. Быстро завари их. Этого настоя будет достаточно. Заставьте его выпить. Или вылейте его на него. Неважно, как он попадёт на его кожу, — он лишит его силы.

Я дышал неглубоко, прерывисто. Руки дрожали, когда я поднял стеклянный колпак. Даже сквозь стекло цветок пульсировал — живой, разумный, дышащий в одном ритме с этой комнатой. Воздух вокруг него дрожал, густой от безмолвного ужаса.

И он был здесь не один.

Вокруг его постамента стояли десятки флаконов, их содержимое мерцало в свете факелов — масла, порошки и жидкости, запечатанные в хрустале и воске. Каждый из них едва заметно, ритмично пульсировал, словно в них были заключены чьи-то сердцебиения. Золотые6 черные и серебристые тона извивались за стеклом, пленённые и голодные. От этого зрелища меня затошнило.

— Что это? — выдохнул я, не в силах отвести взгляд.

Тени зашипели в ответ, их голоса были низкими и сочились отвращением.

— Вот что он делал со своими жертвами. Он заставлял их проглатывать цветок. Наблюдал, как они задыхаются. Наблюдал, как они растворяются — кожа, кости, душа. А затем разливал по флаконам то, что от них оставалось. Их гибель. Их агонию. Их крики, навеки запечатанные в стекле.

Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Горячая желчь подступила к горлу.

— Он сохранил их, — прошептал я. — Не как оружие. Не как инструменты. А как трофеи сотворённого им ужаса.

Я глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь в груди.

— Амара, — позвал я, и мой голос прозвучал хрипло, опустошённо. — Я нашёл цветок.

Она отвернулась от полки, заставленной банками, и быстро подошла ко мне. Её глаза широко раскрылись, когда я поднял колпак к свету.