— Значит, здесь наши пути расходятся, — сказал я, и мои слова прозвучали грубо, ломаясь, словно камень под тяжестью. — Мы с Амарой останемся здесь — в его логове — и найдём цветок Ноктисс. А ты пройдёшь через тюрьму. Освободи пленников. Выведи их отсюда, пока он снова не начал ими питаться.

Челюсть Сальваторе напряглась. Его пальцы стиснули Фолиант так сильно, что вены на руках вспыхнули чёрным. Его молчание было бурей, которую он едва сдерживал. Его взгляд задержался на мне на одно мгновение дольше, чем следовало, — тлеющий, наполненный чем-то ещё более тёмным, чем ненависть.

Наконец он кивнул.

Один раз.

Коротко.

Сдержанно.

— Когда закончишь, — сказал я, — встретимся у дверей его тронного зала. Там всё закончится. Там мы уничтожим его. Вместе.

Он ничего не ответил. Лишь развернулся, его плечи были напряжены, а его молчание звучало громче любого проклятия. Его шаги растворились во тьме, поглощённые тенями.

Когда я снова посмотрел на Амару, она всё ещё не сводила с меня глаз. Её широко распахнутые, настороженные глаза, полные призраков того, во что я превратился, отражали сияние чёрных спиралей под моей кожей.

Мне хотелось прикоснуться к ней. Доказать, что я всё ещё тот человек, которому она когда-то доверяла, тот, кто делил с ней последний кусок хлеба в темноте. Но времени на нежность не осталось.

Осталась лишь одна цель.

Месть.

— Мы ищем цветок, — сказал я, заставляя свой голос звучать ровно, хотя тени внутри меня извивались, словно огонь под моей кожей. — Его лепестки чёрные с серебристыми прожилками. Они мерцают… будто он живой. Он находится под стеклянным колпаком.

Амара не колебалась. Дыхание у неё всё ещё было неровным, но она встретилась со мной взглядом.

— Я знаю, Лазарус, — быстро сказала она. — Я уже видела его раньше. Я точно знаю, что мы ищем.

Вместе мы начали осматривать комнату.

Комната наслаждений была настоящим собором порока. Бархатные портьеры скрывали стены, но их складки были покрыты отпечатками ладоней, а тёмные пятна блестели в свете факелов, словно старая кровь, которая отказывалась высыхать. Вдоль стен стояли низкие столики, заставленные кубками, наполовину наполненными чёрным напитком; края некоторых были испачканы красным, а на металле остались следы зубов. Блюда с фруктами превратились в гниющую массу, их сладкий аромат давно сменился смрадом, над которым роились мухи, поблёскивая в полумраке, словно драгоценные камни.

В центре стояла кровать — огромная, непристойная, укрытая шёлком, покрытым пятнами, въевшимися так глубоко, что их уже невозможно было отстирать. К каждому резному столбику были прикручены кандалы, а их цепи были достаточно длинными, чтобы обещать милосердие, но никогда — свободу. Над кроватью, свисая с железных балок под потолком, висели бархатные и кожаные ремни — одни были разорваны, другие затвердели от засохшего пота и долгого использования.

Зеркала покрывали стены, бесконечно отражая свет и каждое движение. Но лица, смотревшие на нас в ответ, были не нашими. Их губы изгибались в улыбке, когда наши оставались неподвижны. Их глаза светились красным, словно само стекло помнило жестокости, свидетелем которых стало, и жаждало увидеть их вновь.

В потрескавшихся жаровнях всё ещё тлели благовония, их дым был густым и приторным, пропитанным чем-то горьким — сладкие духи, превратившиеся в смрад, с примесью запаха обугленной плоти. На резных полках у дальней стены стояли сосуды с маслами и бальзамами. Когда-то их содержимое благоухало, но теперь запах прокис, превратившись в тяжёлую смесь мускуса и железа. Стекло было заляпано, надписи на этикетках давно растворились, а жидкости внутри были тёмными, как кровь и смола.

Рядом лежали плети, аккуратно свёрнутые с почти ритуальной точностью, их кончики поблёскивали крошечными шипами, созданными, чтобы причинять одновременно боль и наслаждение. Между ними в беспорядке лежали маски с вырезанными на них гротескными улыбками, молчаливо ожидая своего часа — лица без тепла, без глаз, ожидающие, когда их снова наденут.

Воздух казался живым.

Тяжёлым.

Наблюдающим.

Даже факелы словно дрожали, будто сама комната понимала, что нам здесь не место, и боялась того, что мы можем найти.

С высокого сводчатого потолка свисали клетки, слишком тесные, чтобы в них можно было стоять. Их железные прутья были покрыты ржавчиной и грязью. Дверцы распахнулись настежь, словно тела, когда-то запертые внутри, высыпались наружу и исчезли среди шёлковых простыней кровати внизу. У дальней стены, наполовину скрытые тяжёлыми от пыли и запаха духов портьерами, стояли шкафы с узкими выдвижными ящиками. Некоторые были приоткрыты, позволяя увидеть, что в них хранилось: складки чёрного шёлка, свёрнутую кожу, клинки, поблёскивавшие в тусклом свете, словно зубы.

Это была не просто комната пыток. Это было наслаждение, превращённое в осквернение, удовольствие, заточенное в оружие. Каждая поверхность здесь пахла им. Каждый предмет был пропитан тем же голодом, который создал это место.

Это была не спальня.

Это был храм.

Святилище порока Северена.

Я принялся крушить его, словно ураган. Сундуки переворачивались. Ящики выдёргивались. Дверцы шкафов распахивались настежь, а их содержимое высыпалось наружу — шёлк, костяные амулеты, серебряные крюки и цепи. Реликвии его безумия с грохотом падали на пол и разлетались по комнате. Пыль и благовония сгущали воздух, забивая лёгкие, пока мне почти не стало нечем дышать.

Но цветка здесь не было.

И чем дольше я искал, тем громче становился шёпот.

Он просачивался в трещины моего сознания — сначала тихий, вкрадчивый, почти ласковый, а затем всё ближе, вплетаясь в стук моего сердца.

— Открой нас. Спроси. И мы ответим.

Я замер.

Фолиант обжигал мне ладонь, пульсируя. Его кожаный переплёт бился под моими пальцами, шепча прямо моей коже.

— Открой нас, Лазарус. Спроси — и мы дадим тебе то, что ты ищешь.

Я так сильно сжал Фолиант, что костяшки пальцев побелели. Дыхание стало коротким, рваным.

— Нет.

Это слово вырвалось из меня, словно открытая рана.

— У тебя заканчивается время, — зашипели тени, их голоса обвивались вокруг моего разума, словно тысяча змей. — Северен может вернуться в любой момент. Каждый вдох, который ты тратишь впустую, приближает твою гибель. Открой нас. Спроси. Мы покажем.

Я яростно замотал головой, выдавливая это слово сквозь стиснутые зубы.

— Нет.

— Открой нас.

Их голоса навалились ещё сильнее, ударяя по моим костям, заполняя весь мой череп, пока не стало казаться, что они бьются в такт моему сердцу. Моя грудь тяжело вздымалась. Руки дрожали. Моя воля трещала под тяжестью их голода.

Наконец, глухо выругавшись, я сдался. Я рухнул на колени, прижимая Фолиант к себе, словно живое существо, ощущая, как его пульс отдаётся в моих ладонях.

— Покажи мне, — прошептал я, и слова царапали горло до боли. — Покажи мне, где находится цветок Ноктисс.

Тени довольно замурлыкали, торжествуя, их смех был тихим и сладким, как яд.

— Цена должна быть уплачена. Ничто не даётся даром. Накорми нас, и мы ответим.

У меня кровь застыла в жилах.

— Цена?

— Да.

Их хор стал глубже, отдаваясь вибрацией в моих рёбрах.

— Боль. Желание. Агония. Страх. Мы питаемся всем этим. Дай нам что-нибудь, и мы покажем тебе.

У меня скрутило желудок.

— За чей счёт?

— Амара прямо здесь.

Эти слова пронзили меня, словно ледяной клинок.

Она быстро двигалась по комнате, продолжая поиски: выдвигала ящики, отбрасывала в сторону шёлковые ткани. На её лице застыла решимость, хотя руки заметно дрожали.

Голоса теней становились всё громче, всё ближе, шепча прямо мне на ухо, просачиваясь в мои мысли, словно дым.

— Используй её так же, как целовал. Так же, как касался её. Накорми нас её болью, её страхом, её желанием. Дай нам что-нибудь, Лазарус, — и мы дадим тебе всё.