— И когда он кормил их… когда отдавал им то, чего они хотели…

Она подняла взгляд. Слёзы дрожали на её ресницах, но так и не падали.

— Они творили ужасные вещи.

Я посмотрел на собственную кожу. Узоры под ней жили своей жизнью, пульсируя в такт каждому удару сердца. Чудовище, высеченное в моей плоти. Проклятие, запечатлённое в каждом движении.

Я заставил себя вновь встретиться с ней взглядом. Грудь ныла, а горло жгли слова, которые поднимались наружу, словно осколки стекла.

— Я обещаю тебе, любовь моя, — сказал я. — Я всё ещё Лазарус. Мужчина, который любит тебя до самой смерти… и даже после неё.

Её губы приоткрылись, дрожа под тяжестью всего, что она не могла произнести.

Но страх заставил её молчать.

Когда я протянул руку, когда мои пальцы коснулись её щеки, она вздрогнула.

Лишь на мгновение.

Но этого оказалось достаточно.

Что-то внутри меня раскололось.

Человек, которого она любила, теперь был пронизан тенями, его кожа жила под чёрными узорами, а душа стала неузнаваемой.

Теперь я был таким же, как её отец.

Во мне поднялась ярость — острая, бесконечная. Она ревела у меня в груди, переплетаясь со скорбью, пока они не стали одним и тем же неразличимым чудовищем.

Тени внутри меня довольно зашипели. Они почувствовали вкус моей ярости. Они питались ею, шепча моё имя и подталкивая меня вперёд.

Я повернулся к железу, впивавшемуся в её запястья, к распускавшимся багровым синякам и стёртой до крови коже, и обхватил звенья руками.

Цепи застонали под моей хваткой.

С силой, которая теперь текла во мне, они не представляли собой ничего.

Цепи завизжали, сгибаясь под моими руками, и лопнули, словно хрупкие кости.

Осколки железа разлетелись по бархатному полу, а их звонкое эхо рассекло комнату.

Амара ахнула — слишком тихий звук для такого разрушения, — пока я срывал кандалы с её лодыжек. Металл рассыпался у меня в руках, обжигая ладони своим жаром.

Она была свободна.

Я поймал её прежде, чем она успела убежать. Притянул к себе, к пустоте в моей груди, где когда-то она помещалась так естественно, как дыхание. Но она застыла, неподвижная и хрупкая, словно стекло, её сердце бешено колотилось о моё, а тело дрожало от страха. Моё прикосновение обжигало её.

— Амара, — прохрипел я, и мой голос разрывался между любовью и яростью. — Я уничтожу Северена за то, что он сделал.

И прежде чем разум успел остановить меня, я поцеловал её.

Мир раскололся.

Сначала её губы были холодными — неподвижными, дрожащими, — а затем смягчились, затрепетав под моими. На одно мгновение она поддалась. Но тени внутри меня почувствовали это — открывшуюся брешь — и хлынули вверх, словно прилив чёрного пламени.

Поцелуй стал глубже, превратившись в нечто дикое. Я прижался сильнее, завладевая её губами с голодом, который больше не принадлежал мне. Тени текли сквозь меня, сквозь пространство между нами, пробуя на вкус её страх, её скорбь, её тепло. Они питались.

Соль её слёз смешалась с её вкусом. Под всем этим я чувствовал железо, дым и что-то сладкое, умирающее.

На один вдох она ответила на мой поцелуй. Отчаянно. Словно пыталась вернуть то, что мы потеряли.

А затем всё изменилось.

Желание ударило, словно нож.

Оно не было нежным. Оно было жестоким. Расплавленным. Тем голодом, который не ласкает, а терзает. Оно затопило меня, воспламенило мои вены и за одно биение сердца превратило любовь в погибель.

Мои пальцы вплелись в её волосы, притягивая её ещё ближе. Между нашими губами зашипели тени, чёрные щупальца затрепетали у её кожи. Я чувствовал, как они движутся внутри меня, подталкивая меня вперёд, нашёптывая, что она — тепло, что она — жизнь, что она — пища.

Она тихо всхлипнула, и этот звук расколол во мне что-то человеческое. Её пальцы слабо упёрлись мне в грудь, умоляя остановиться, но сквозь рёв в моей голове я едва различал эту мольбу.

На одно мгновение я перестал понимать, чего хочу сильнее — любить её или поглотить.

Тени извивались под моей кожей, довольно шипя, а их шёпот разрастался в лихорадочный хор. Я чувствовал это. Её поцелуй был не просто прикосновением губ и дыханием. Он был пищей. Он был силой. Каждый её судорожный вдох в мои губы наполнял меня, пока я не опьянел ею. Каждое прикосновение её языка прожигало метки, высеченные на моём теле, заставляя их вспыхивать.

Я ещё крепче прижал её к себе: одна рука запуталась в её волосах, другая скользнула вниз по её спине и сжала её бёдра. Она выгнулась навстречу мне, её мягкое тело прижалось к моему, напряжённому, и стон, сорвавшийся с её губ, расколол меня изнутри. Я жадно поглотил этот звук, проглотив его так, словно он принадлежал только мне.

Татуировки извивались под моей кожей, светились, пылали, скручивались, словно змеи, при каждой дрожи её тела. Тени пировали, обезумев от восторга, подталкивая меня ещё дальше.

Возьми больше.

И, боги, я хотел.

Её губы пылали на моих, горячие, яростные, оставляющие синяки, а ногти впивались мне в плечи. Она цеплялась за меня так, словно сама не могла решить, оттолкнуть меня или позволить мне погубить её. Эта мука лишь сильнее разжигала меня, подталкивая к краю чего-то огромного и разрушительного.

Я прервал поцелуй лишь затем, чтобы провести губами по её челюсти, вниз по тонкой линии её шеи. Под моими губами бешено бился её пульс — быстрый, дикий. Я едва коснулся её кожи зубами не для того, чтобы причинить боль, а лишь чтобы почувствовать, как она вздрогнет, и её вскрик пронёсся по комнате. Её тело содрогнулось, ещё сильнее прижимаясь ко мне, отдавая мне своё тепло, свой страх, свою потребность.

— Лазарус… — выдохнула она, её голос сорвался, но вместо того чтобы оттолкнуть меня, её пальцы запутались в моих волосах, притягивая меня ближе, удерживая рядом с собой.

Я зарычал ей в кожу — хрипло, нечеловечески, и тени зашипели в унисон со мной. Мои зубы скользнули по впадине у основания её шеи, прежде чем я снова завладел её губами — жёстче, глубже, — словно мог поглотить её целиком, втянуть в себя каждый её вдох, каждую каплю её души.

Когда я наконец оторвался от неё, тяжело дыша, её вкус всё ещё оставался у меня на языке — соль, огонь, слёзы и что-то пьяняще принадлежащее только ей. Моё тело дрожало от этого вкуса, кожа пылала, пока метки извивались под ней, а тени внутри меня довольно мурлыкали в мрачном удовлетворении.

Амара пошатнулась и сделала шаг назад. Её губы припухли, щёки пылали румянцем, а широко распахнутые глаза были полны ужаса, когда её взгляд скользнул к чёрным спиралям, пылавшим под моей кожей. Она смотрела на меня так, словно уже не могла понять, остался ли ещё здесь мужчина, которого она любила, или же меня уже не стало.

— Скажи мне… где Северен?

Мой голос прозвучал тихо, прокатившись по комнате глубокой вибрацией, и в этом звуке уже было нечто, что принадлежало не только мне.

Дыхание Амары сбилось. Она отвела взгляд, словно встреча с моими глазами могла разорвать её на части. Когда она наконец заговорила, её голос был резким, горьким, сдавленным от отвращения.

— В тронном зале, — сказала она. — Пытает пленников. Рабов. Тех, кого готовят к жертвоприношению.

Она покачала головой — едва заметно.

— Всё гораздо хуже, чем ты можешь себе представить.

Я обернулся — и увидел, что Сальваторе наблюдает за мной.

Он стоял неподвижно, крепко прижимая к груди свой Фолиант, так сильно, что костяшки пальцев побелели. Его лицо было словно высечено из камня, но глаза выдавали его — пылающие, полные ревности, грозовые. Он видел поцелуй. Видел, как Амара дрожала в моих объятиях. Он почувствовал, как тени всколыхнулись в тот миг, когда наши губы встретились, почувствовал силу, вспыхнувшую между нами.

И он ненавидел меня за это.

Шёпот в моей голове довольно зашипел.

— Он завидует тебе. Он презирает тебя. Ему никогда не испытать того, что есть у тебя.

Их голоса просачивались в мой разум, словно дым. Я не обращал на них внимания, хотя их правда оставляла на языке горький привкус.