Хлеб переходил из рук в руки.

Жизнь, которой никогда не коснулась жестокость.

Здесь не было голода. Не было насмешек. Не было боли.

Только тепло. Только чувство, что я дома.

И, боги, я хотел этого.

Эта тоска разрывала меня изнутри — глубокая, первобытная, бесконечная.

Мне хотелось раствориться в этом. Позволить этому полностью поглотить меня. Забыть Яму. Забыть холод. Забыть его.

Но голоса теней стали острее, разрезая это видение, словно стекло, скользящее по коже.

— Но если ты Вознесёшься… ты больше никогда этого не почувствуешь. Никогда больше не ощутишь этот вкус. Никогда больше не прикоснёшься к этому. Ни семьи. Ни покоя. Ни любви. Никогда. Сломай шею мальчишке — и Вознесёшься.

Совершенный мир задрожал.

Улыбка моей матери померкла.

Смех братьев и сестёр рассыпался в бессмысленный треск.

Запах тёплого хлеба сменился кислым запахом пепла.

И тогда мальчик появился снова.

Тот мальчик, которым когда-то был я. Тот, кто всё ещё верил, что доброта имеет значение. Кто молился богам, которые никогда не отвечали. Он смотрел на меня, и в его глазах смешались ужас и надежда. Его голос был тонким, словно дым.

— Пожалуйста, — прошептал он, протягивая ко мне руку. — Не убивай меня. Не убивай это. Не отказывайся от этого. Ты больше никогда этого не вернёшь. Если ты сделаешь это, ты больше никогда не станешь хорошим. Тебя больше никогда не будут любить.

Мою грудь разрывала боль. Рёбра словно кричали. Слёзы застилали глаза, пока лицо моей матери, мои призрачные братья и сёстры, сам дом — всё это не начало дрожать, словно угасающий огонь.

И тогда прогремел рёв.

Голоса теней — огромные, оглушительные — раскололи сам воздух.

— Выбирай, Лазарус. Либо навеки останешься в этой мечте и будешь медленно угасать в Яме рядом со своей ложной семьёй. Либо разорви мальчика на части и Вознесись. Ты не можешь получить всё сразу.

Они кружили вокруг меня, смыкая кольцо всё теснее, а их шёпот был холодным и влажным, словно руки, медленно скользящие по моему позвоночнику.

— Ты увидел мечту. Ты почувствовал вкус той жизни, которая могла бы стать твоей. Семья. Дом. Мать, которую не сломали. Мальчик, которого любили вместо того, чтобы заставлять его стыдиться самого себя. Останься, и всё это навеки станет твоим. Но если ты хочешь покинуть эту Яму, если хочешь Вознестись… ты должен понять цену.

Золотой мир дрогнул, пока их слова проникали в самый костный мозг.

— Когда ты Вознесёшься как Лорд Тени, ты больше никогда не сможешь чувствовать так, как прежде. Всё мягкое будет вырвано из тебя. Всё тепло, вся нежность, каждый след невинности умрут здесь вместе с этим мальчиком. Ты станешь холоднее. Опустошённее. Всё хорошее, за что ты так отчаянно цеплялся, исчезнет. Ты больше никогда не станешь тем человеком, которым был.

Моя грудь тяжело вздымалась. Казалось, рёбра вот-вот не выдержат этой тяжести и сломаются.

Сквозь кровь и рваное дыхание я заставил себя произнести:

— Тогда что останется?

Их голоса заскользили ещё ближе — жестокие и почти доверительные, обвиваясь вокруг меня, словно цепи, сотканные из самого дыхания.

— Истинная любовь.

Эти слова прожгли меня насквозь, словно расплавленное железо.

— Истинная любовь останется всегда. Её невозможно пожрать. Её невозможно уничтожить. Но она хрупка, Лазарус Джеймс. Она увидит, кем ты станешь. Она заглянет в твои пустые глаза и поймёт, что ты уже не тот, кем был раньше. И если она отвергнет тебя, у тебя не останется ничего. Ничего, кроме короны. Ничего, кроме силы. Ничего, кроме пустоты.

Лицо Амары дрогнуло в темноте — бледное, озарённое мягким светом.

Её голос — тихий, дрожащий — эхом отозвался в моей памяти.

Сердце болезненно сжалось, так что стало трудно дышать.

Если она увидит, кем я стану… если заглянет мне в глаза и увидит в них Северена…

Она убежит?

Закричит?

Будет ли она всё ещё любить меня?

Я отчаянно замотал головой, захлёбываясь словами, горем и страхом.

— Я не хочу стать таким, как он, — выплюнул я. — Я не хочу стать своим отцом.

Тени рассмеялись — низко, глухо, древним смехом. Он сотряс землю, воздух и мои кости.

— Ты его сын. Его кровь. Но ты пришёл сюда не для того, чтобы преклонить перед ним колени.

Яма содрогнулась у меня под ногами, стены пошли волнами, а тьма поднялась, словно буря.

— Ты пришёл сюда, чтобы уничтожить его.

Воздух задрожал. Каждый шёпот сливался в вой, который, казалось, раскалывал мир надвое.

— В этом твоё предназначение, Лазарус Джеймс. Именно ради этого ты родился. Ты пришёл в эту тюрьму из-за Сальваторе, но, оказавшись здесь, увидел, что построил Северен. Царство агонии. Гробницу, где души перемалывали в прах. Ты увидел невинных, закованных в цепи, сломленных, пожираемых. И не смог отвернуться. Несмотря на то что ты был рождён в грязи, несмотря на то что тебя протащили через позор, ты сохранил сердце, которое отказалось смотреть в сторону.

Горячие, внезапные слёзы обожгли мои глаза и солёными дорожками потекли по лицу.

— А если я Вознесусь?.. — хрипло спросил я. В этой бескрайней тьме мой голос звучал совсем тихо.

— Тогда ты сможешь уничтожить его. Покончить с ним навсегда.

Этот ответ прозвучал как приговор.

— Но ты не выйдешь из этой Ямы тем человеком, который вошёл в неё. Ты не выйдешь тем мальчиком, который упрямо цеплялся за добро, пока мир плевал ему в лицо. Ты не выйдешь Лазарусом, сыном трущоб и позора. Ты выйдешь кем-то другим. Чудовищем. Лордом Тени.

Мои руки дрожали. Казалось, рёбра уже начали раскалываться, словно Яма принялась переделывать меня изнутри. Всю свою жизнь я пытался быть хорошим человеком. Я цеплялся за этот крошечный луч света, даже когда больше не за что было держаться. И теперь, в месте, пожирающем души, от меня требовали убить последнюю часть самого себя.

— Боги, помогите мне, — прошептал я во тьму. Мои слова были похожи одновременно на молитву и на пепел. — Я хотел спасти заключённых. Я хотел спасти Амару. Но если я сделаю это, я больше никогда не стану собой.

Тени сомкнулись вокруг меня, а их хор разросся настолько, что я перестал слышать что-либо ещё.

— Тогда выбирай, Лазарус. Либо останься в своей мечте — любимый, согретый, забытый, пленник собственных иллюзий. Либо вырви мальчика из своей груди, сожги свою доброту дотла и Вознесись. Вознесись чудовищем. Вознесись Лордом. Вознесись, чтобы сокрушить своего отца и выжечь его тень из этого мира. Но знай: как только ты сделаешь этот выбор, пути назад уже не будет. Человек, которым ты был, навеки обратится в прах.

Яма сжалась вокруг моего горла, словно чья-то рука. Тени скользили по моей коже, холодные, как лезвия, шепча единственную истину, которую когда-либо скрывали.

— Ты всегда пытался быть хорошим, Лазарус. Когда мир плевал в тебя. Когда ты голодал. Когда он втаптывал тебя в грязь. Но доброта не возлагает корону. Доброта не спасёт тебя здесь.

Образы прорывались сквозь тьму, переплетая воспоминания и обвинения воедино. Я увидел Сальваторе во время испытания — закованного в цепи, измученного, с кровью на коже, с виной, жившей у него между рёбрами. Когда-то я стоял над ним, сжимая в руках свою месть. Его горло было совсем рядом. Его смерть могла стать ответом на каждую мою рану. Я хотел убить его. Боги, я хотел этого с таким голодом, какого не испытывал никогда прежде.

И всё же не сделал этого. Не смог. Даже тогда, когда ярость ревела у меня в груди. Я не смог убить своего брата.

Тени зашипели:

— Это была слабость? Или милосердие?

Картина снова изменилась. Мир сузился до комнаты из камня и тишины, где воздух был пропитан запахом крови и страха. Там был Сальваторе — маленький, дрожащий мальчик. Рука его отца высоко поднялась, а плеть блеснула в свете факелов, словно змея.