У меня перехватило дыхание. Я отчаянно замотал головой, и мой голос надломился.

— Этот мальчик… это я. Он… он — всё, что осталось от прежнего меня.

Голоса хлестнули меня, словно плети.

— Именно поэтому ты должен убить его. Раздави его собственными руками. Чтобы Вознестись, ты должен уничтожить свою невинность. Убить свой стыд. Убить ту часть себя, которая всё ещё осмеливается любить.

Яма пошла рябью, и чёрные стены растворились, открывая нечто куда более страшное.

Воспоминания.

Я увидел себя босым, стоящим в грязи, с зажатой в дрожащей руке коркой хлеба. Желудок сводило от голода, но я разломил её пополам и отдал часть другому мальчику — младше меня, ещё более истощённому, с потухшими от голода глазами.

Он посмотрел на меня так, словно я подарил ему целый мир.

— Спасибо, — прошептал он.

И я вспомнил, какую гордость испытал в тот единственный, хрупкий миг.

Тени зашипели, а их голоса обвились вокруг этого видения.

— Посмотри на него. Мальчик, способный на доброту. Мальчик, способный на милосердие.

Картина изменилась. Я стал старше, выше, но рёбра всё так же выпирали. Дети кричали мне вслед в переулках: «ублюдок», «сын шлюхи», а их камни больно впивались в мою кожу. Мои кулаки сжимались, но я ни разу не ударил в ответ. Я просто уходил, потому что какая-то часть меня всё ещё верила, что я могу стать лучше. Что мне не обязательно становиться тем, кем они меня называли.

— Мальчик, который выстоял, — прошептали голоса. — Мальчик, который выбрал доброту, хотя мир не дал ему ни капли.

Ещё одно видение — моя мать. Она сидела, ссутулившись, крепко прижимая к себе шаль после того, как мужчины уходили в ночь. В воздухе стоял запах дешёвого вина. Тихие всхлипы, которые, как ей казалось, я не мог услышать. Я вспомнил, как всё равно сел рядом с ней, накрыл её руку своей и прошептал: «Всё хорошо, мама. Я всё равно люблю тебя».

Мальчик из видения улыбался сквозь слёзы, продолжая держать её за руку и отказываясь отпустить, хотя стыд давил на них обоих.

И я заплакал.

Потому что именно таким я когда-то был — мальчиком, который отдавал всё, не имея ничего; который терпел, когда мир требовал от него ненависти; который продолжал любить, когда любовь уже умерла.

Тени сгустились, придвигаясь всё ближе, пока не задрожал сам воздух. Их голоса прокатились по Яме, словно раскаты грома, ползущие по костям.

— Это твоя невинность. Это твоя доброта. Именно её ты должен убить. Мальчика, который любил, несмотря на голод. Мальчика, который прощал, несмотря на позор. Мальчика, который продолжал надеяться, когда уже должен был сломаться. Он — последняя нить, связывающая тебя с человечностью. Уничтожь его.

Мальчик стоял во тьме.

Он дрожал, крепко сжимая руки.

— Пожалуйста… — Его голос треснул, словно старая древесина. — Не убивай меня. Я — это ты. Я — всё, что от тебя осталось. Если ты сделаешь это, ты больше никогда ничего не почувствуешь. Ты больше никогда не станешь хорошим.

Моё дыхание сбилось. Грудь болезненно сдавило так, что стало трудно даже стоять. Во рту появился привкус железа и соли.

— Я не хочу тебя терять, — прошептал я, и мой голос рвался на части.

Тени взревели. Их рёв сотряс камень, раскалывая воздух, пока тот не завизжал.

— Убей его. Сломай его. Или останешься здесь навеки. Если ты продолжишь цепляться за него, Амара будет пожрана. Сальваторе Вознесётся. А ты умрёшь во тьме — бесполезный, изглоданный собственным сожалением. Ты должен это сделать, Лазарус.

Мальчик, спотыкаясь, шагнул ко мне, рыдая. Его маленькие руки вцепились в мои, словно я был последней звездой на рушащемся небе. В его глазах было всё, что я когда-либо потерял.

— Не надо, — всхлипывал он. — Если ты убьёшь меня, ты больше никогда не станешь хорошим. Ты станешь таким же, как он. Ты станешь сыном своего отца.

И это разбило меня.

Потому что я хотел сохранить его.

Мальчика, который верил, что мир всё ещё может быть добрым.

Мальчика, который делился хлебом с голодными, прощал непростительное и шептал слова любви матери, утопавшей в собственном позоре.

Он был последним чистым, что оставалось во мне. Последним, чего ещё не коснулась тень Северена.

Но затем я увидел их — бледное от страха лицо Амары, изломанное, покрытое синяками тело моей матери, усмешку Сальваторе, навеки высеченную предательством. Мир, который я любил, был пожран тьмой.

Яма взорвалась. Стены искривились, пошли волнами, словно расплавленное стекло, а затем разошлись, открывая дверной проём.

Дом, залитый тёплым золотистым светом.

Тени зашептали. Теперь их голос стал мягким, уговаривающим, убеждающим.

— Если ты решишь не Возноситься, Лазарус, ты можешь остаться здесь, в Яме, и больше никогда её не покидать. Ты не умрёшь — ты будешь жить в ней. Ты получишь ту жизнь, которой был лишён. Не ту, что была у тебя, а ту, о которой ты всегда мечтал.

И передо мной начал разворачиваться мир, словно воспоминание, которого у меня никогда не было.

Я снова увидел того мальчика, но теперь он был другим — целым. Босиком бегал по чистому деревянному полу. Его кожа больше не была серой от голода. Глаза сияли смехом.

Моя мать стояла у очага. Волосы были аккуратно расчёсаны, щёки порозовели. Ни стыда. Ни боли. Только она.

Она повернулась ко мне и улыбнулась — той самой улыбкой, которая могла остановить весь мир.

На столе лежал хлеб — золотистый, ещё горячий. Воздух был наполнен теплом, уютом, всем тем, чего мне не хватало всю мою жизнь.

И я опустился на колени.

Слёзы застилали глаза, размывая её силуэт. Я протянул дрожащую руку к этому свету, к её лицу, ко всему, чего меня лишили… и сломался.

Потому что это казалось настоящим.

Потому что мне хотелось поверить, что так могло быть.

Потому что на одно короткое мгновение мне захотелось остаться.

В дверной проём вбежали ещё дети — светлые лица, сияющие глаза, смех, похожий на музыку из мира, которого я никогда не знал.

Мои братья и сёстры.

Братья и сёстры, которых я никогда не встречал, но почему-то помнил, словно их имена были высечены в моих костях ещё до моего рождения.

Они бегали по дому, догоняя друг друга среди золотых лучей света.

Ни голода. Ни страха. Только радость.

И впервые в жизни я был не один.

Тени придвинулись ближе, просачиваясь сквозь золотистую дымку, а их голоса переплелись, как бархат и яд.

— Здесь твоя мать не шлюха. Здесь ты не ублюдок, а сын — любимый, избранный. Здесь у тебя есть братья и сёстры. Семья. Имя, не запятнанное позором. Останься, и всё это станет твоим. Останься, и ты будешь жить в том свете, которого был лишён.

У меня сжалось горло. Горячие слёзы подступили к глазам.

Я потянулся к матери раньше, чем успел подумать, — к этому видению, к невозможному теплу, стоявшему передо мной.

Она крепко обняла меня, её руки дрожали. От неё пахло чистым льном и хлебом, только что вынутым из печи.

— Лазарус, — прошептала она, и её голос дрогнул, коснувшись моих волос. — Я так горжусь тобой.

Её губы коснулись моего виска.

Биение её сердца гулко отдавалось у моей щеки — ровное, сильное.

И, боги, я прижимался к ней так, словно мог утонуть в этом звуке.

Мои колени подогнулись. Пол поднялся мне навстречу.

Я никогда не чувствовал ничего подобного — ни во сне, ни в воспоминаниях.

Это было тепло. Это был дом. Это было всё, чего меня лишили.

Тени зашипели ещё глубже, а их голоса сочились тёмным обещанием.

— Здесь Северена не существует. Сальваторе не существует. Амары не существует. Здесь есть только то, о чём ты всегда мечтал, — покой. Безопасность. Семья. Останься, и это станет твоей вечностью.

Видение дрогнуло, оставаясь таким же живым и цельным.

Я увидел себя уже взрослым, сидящим за старым деревянным столом, вокруг которого звучал смех. Рядом сидели братья и сёстры, а мать, живая и невредимая, улыбалась мне.