Удар. Потом ещё один. Пока не лопнула кожа. Кровь потекла по телу, а дыхание Сальваторе сорвалось на рыдания, уже совсем не похожие на человеческие. Он был слишком мал, чтобы сопротивляться, слишком слаб, чтобы сбежать.
И прежде чем я успел подумать, прежде чем вообще понял, почему это делаю, я шагнул вперёд.
Следующий удар пришёлся мне по спине. Боль взорвалась внутри меня, словно огонь. Я вспомнил потрясение в глазах мальчика. И звук, который издал его отец, когда понял, что я сделал.
Но он не остановился.
Вместо этого он обрушил плеть на меня.
Каждый удар разрывал кожу. Каждый следующий был тяжелее и жестче предыдущего. Я принял их все.
Я помнил тяжесть кожаной плети. Запах железа и дыма. Помнил, как перед глазами всё расплывалось, но я так и не сдвинулся с места.
Когда всё закончилось, Сальваторе подполз ко мне. Его лицо было перепачкано слезами и кровью, а голос едва звучал.
— Почему ты спас меня? — спросил он.
Я не смог ответить. Может быть, потому что сам видел слишком много боли и понимал, что он не заслуживал ещё большей. Может быть, потому что кто-то должен был это остановить. А может быть, потому что я просто не мог смотреть, как ломают ещё одного ребёнка.
Это был день нашего знакомства.
День, когда я принял его побои на себя.
День, когда решил, что некоторую боль лучше вынести самому, чем позволить пережить её ему.
И шёпот вернулся, просачиваясь сквозь воспоминание, словно дым сквозь кости.
— Каждый твой выбор был сделан ради кого-то другого. Ты отдавал, когда у тебя самого ничего не было. Ты истекал кровью ради других.
Мою грудь пронзила боль, словно что-то внутри раскалывалось. Одно воспоминание за другим разрывалось у меня перед глазами.
Амара — худенькая, как тростинка, с потухшими от голода глазами — сидела, съёжившись, в переулке, пока мой собственный желудок сводило от голода. Я разломил последний чёрствый кусок хлеба и вложил его ей в ладони. Так всё и началось для нас двоих — не со света, а с общего голода. Тогда я поклялся подарить ей жизнь, которой никогда не было у меня. Поклялся, что отдам ей всё.
Горячие слёзы текли по моему лицу.
— Вот кто я такой, — прошептал я. — Таким я был всегда. Я отдавал. Я всегда старался быть хорошим. Мне было не всё равно.
Тени сжались вокруг моих рёбер, словно железные обручи.
— И именно это должно умереть, — произнесли они.
Лабиринт раскололся, и мальчик снова встал передо мной. Он нёс в себе каждое проявление милосердия, на которое я когда-либо был способен: тот кусок хлеба, который я отдал Амаре; решение пощадить Сальваторе; каждую крупицу сострадания, которую я дарил другим, когда самому уже нечего было отдавать.
Он посмотрел на меня, и его голос был тонким, как нить.
— Если ты убьёшь меня, — прошептал он, — ты потеряешь всё. Доброту. Милосердие. Любовь. Ты больше никогда не станешь прежним. Ты станешь таким же, как он. Таким же, как твой отец.
Я почувствовал, как дыхание рвётся у меня в груди. Моё тело дрожало между яростью и горем.
— Я не хочу стать таким, как он, — прохрипел я. — Я не хочу стать Севереном.
Тени рассмеялись — сухо, с металлическим лязгом.
— Тогда докажи это, — прошипели они. — Вознесись, чтобы уничтожить его. Или останься здесь и позволь ему забрать её. Если ты дрогнешь, Амара станет его. Сальваторе получит корону вместо тебя. И ты будешь смотреть на это так же беспомощно, как когда-то смотрел на свою мать. Вот к чему привела тебя твоя «доброта», Лазарус Джеймс? К сожалению?
Мальчик вцепился в мои руки, слёзы блестели на его щеках.
— Пожалуйста, — умолял он. — Не убивай меня. Если ты сделаешь это, ты больше никогда не станешь собой. Ты больше никогда не будешь хорошим.
Моё сердце разрывалось. Рёбра застонали, словно внутри меня что-то ломалось. По лицу текли горячие солёные слёзы.
Тени зашипели, а их голоса стали острыми, словно клинки.
— Убей его! Или увядай. Спаси её или потеряй. Уничтожь его или погибни сам. Северен ждёт. Амара ждёт. Весь мир ждёт. Ты должен сделать выбор, Лазарус.
Я дрожал. Дыхание вырывалось рваными вдохами. Слёзы застилали мальчика передо мной — меня самого. Боги, я хотел сохранить его. Хотел сохранить его милосердие, его доброту, тот хрупкий осколок света, который так и не позволил себе умереть. Я хотел обнять его. Хотел, чтобы он остался со мной.
Но затем передо мной возникли лица.
Амара — исхудавшая, голодная, плачущая в темноте.
Моя мать — вся в крови, с проступавшими сквозь синяки костями.
Заключённые — кричащие под пытками Северена, чьи голоса пожирала Яма.
Все они ждали.
Все они были прикованы к этому месту, потому что я отказывался отпустить.
Я опустился на колени и крепко прижал мальчика к себе, коснувшись своим лбом его лба. Мои слёзы смешались с его.
Мой голос сорвался.
— Спасибо, — прошептал я. — Спасибо, что был тем добром, которое жило во мне, когда всё остальное состояло лишь из грязи и крови. Спасибо, что хранил милосердие, когда я уже не мог. Спасибо, что не позволил мне перестать быть неравнодушным.
Его маленькие руки дрожали, крепко сжимая мои запястья. Его глаза искали мои — широко распахнутые, полные ужаса, но всё ещё сиявшие тем светом, которого я больше не заслуживал.
— Я люблю тебя, малыш, — сказал я, и слова царапали мне горло до боли. — Но спасти Амару… уничтожить Северена… освободить их всех… это важнее всего, чего я хочу. Важнее всего, кем я являюсь.
Он замотал головой, захлёбываясь рыданиями.
— Пожалуйста…
Я обхватил его лицо ладонями, большими пальцами стирая соль слёз с его щёк.
— Пусть моё последнее доброе сердце совершит именно это, — прошептал я. — Пусть оно спасёт их всех, даже если уже не сможет спасти меня. Может быть, однажды… кто-нибудь из моей крови снова станет добрым. Добрее, чем был я. Добрее, чем могу стать теперь.
Он прижался ко мне, маленький, дрожащий. И вместе с ним ломался и я.
— А теперь, — тихо сказал я, — я должен отпустить тебя.
Тени завизжали. Тысячи цепей одновременно лопнули. Тысячи душ вскрикнули в едином, жутком ликовании. Яма загрохотала, вторя их голоду.
Я поцеловал мальчика в лоб, ощущая вкус слёз, соли и невинности.
— Я люблю тебя, — прошептал я. Это была молитва. Прощание. Обещание.
Потом я сомкнул руки на его шее.
Его слёзы текли по моим пальцам, пока он хватал ртом воздух, царапался и умолял. Его маленькое тело дрожало, а широко распахнутые глаза были полны ужаса от того, кем я стал. Я взревел сквозь горе, сквозь ужас, сквозь агонию, разрывавшую мои рёбра, — и свернул ему шею.
Его тело содрогнулось. Его невинность была уничтожена. Его надежда превратилась в дым.
Его лицо рассыпалось пеплом у меня между ладонями. Дитя милосердия и света исчезло, превратившись лишь в тень и воспоминание.
А затем наступила тишина.
Мальчика больше не было.
И вместе с ним исчезла последняя добрая часть меня.
Его пепел просыпался сквозь мои пальцы, словно дым, лёгкий, как дыхание, и был поглощён тьмой.
Яма дышала вокруг меня — медленно, тяжело, словно живое существо. Мои колени с силой ударились о камень, и я согнулся пополам, захлёбываясь рыданиями, которые никак не могли стихнуть. Каждый всхлип раздирал мне горло, каждый вдох становился раной, которой уже никогда не суждено было затянуться.
И тогда пришли тени.
Они хлынули чёрным потоком, визжа от торжества, а их голоса были подобны тысяче клинков, скребущих по кости.
— Ты убил мальчика. Ты уничтожил свою невинность. Ты сбросил с себя последнюю цепь. Теперь ты принадлежишь нам.
Боль разорвала меня изнутри. Мои рёбра трещали, словно стекло, не выдерживая тяжести их ликования.
Чёрное пламя вспыхнуло у меня в груди, растекаясь по венам, пока они не засветились под кожей, словно карта гибели и перерождения. Моё тело содрогалось, пока этот огонь выжигал меня изнутри.
