Змеи зашипели, пробуя воздух на вкус.

Ожидая.

У меня всё оборвалось при мысли о падении, о том, что меня утянут вниз, в извивающуюся массу тел, сдавят, задушат, пока весь мир не превратится в мышцы и клыки. По рукам побежали мурашки.

Северен наклонился ближе, и его шёпот коснулся моего уха.

— Я говорил про яд? — спросил он. — Один укус — и начнутся видения. Галлюцинации, которые сдирают разум. Ты перестанешь понимать, что реально. Не поймёшь, принадлежит ли рука, тянущаяся к тебе, человеку… или змее.

Он запрокинул голову и расхохотался. Его смех заполнил яму и сотряс пещеру, словно погребальный колокол.

Мы с Лазарусом стояли на противоположных краях пропасти, тяжело дыша. Зелёный свет отбрасывал наши длинные дрожащие тени. Ствол соединял два берега. Внизу ждали вращающиеся кольца змеиных тел и оскаленные пасти.

Шёпот моей матери всё ещё звучал в голове: «Не дай Северену победить», — но его заглушал другой огонь. Неповиновение жгло меня изнутри — горячее и уродливое.

Я бросил Лазарусу слова, как вызов.

— Думаешь, возвысишься именно ты? Даже не надейся. Я переживу это испытание. И уничтожу тебя.

Я поставил ногу на ствол. Шероховатое дерево впилось в босую ступню — твёрдое, надёжное. На одно мгновение оно показалось мне безопасным.

И тут в затылке взорвалась боль.

Лазарус ударил меня.

Я качнулся вперёд, впившись пальцами в грубую древесину. Резко развернулся и обеими руками схватил его за руку.

Он ответил как зверь.

Впился зубами мне в пальцы.

Горячо.

Яростно.

Я взвыл, вырвал руку и со всей силы ударил его кулаком в лицо. Кровь брызнула с его губ. Он пошатнулся, едва не сорвавшись с края.

Сердце колотилось где-то в горле. Каждый шаг по этому распиленному стволу был словно по лезвию бритвы над извивающейся чёрной бездной. Внизу змеи шипели, сплетались и расползались, бесконечной волной зелёной и золотистой чешуи, вспыхивающей в свете факелов.

И вдруг его рука сомкнулась на моей лодыжке.

Меня дёрнуло.

Мир перевернулся.

Я повис над ямой.

Воздух вырвало из груди.

Шипение стало громче.

Клыки блеснули, словно ножи.

Ужас пронзил меня с головы до пят. Ногти впились в дерево. Шероховатый ствол впился в ладони. Я цеплялся за него, как человек, который не собирался отдавать смертью так легко. С диким, звериным криком я подтянулся обратно. Руки и ноги дрожали.

Страх исчез, будто его поглотил другой, куда более яростный огонь.

На его месте поднялась раскалённая ярость.

Жгучая.

Пронзающая.

Ствол застонал. Змеи зашипели хором, их чешуя заскрежетала по камню, словно зубы. Яд висел в воздухе — горький, с металлическим привкусом, но куда сильнее любого клыка меня ранил голос Лазаруса.

— Когда-то мы были братьями, — выплюнул он. Его глаза пылали, как раскалённые угли. — Я всегда был рядом с тобой, Сальваторе. Я истекал кровью ради тебя. Когда отец выгнал тебя из дома, я делился с тобой тем немногим, что у меня было. Мы вместе дрались, вместе голодали — я всегда прикрывал тебе спину. А ты… — он покачал головой, и отвращение исказило его лицо. — …ты зарезал мою мать, потому что не смог встретить наказание в одиночку. Ты пытался осквернить Амару, чтобы сломить меня. Ты убил Риана и Орина в прошлом испытании, потому что не мог вынести, что рядом со мной появились люди, готовые меня поддержать. Ты не способен никого удержать рядом, Сальваторе. Всё, к чему ты прикасаешься, ты уничтожаешь.

Каждое обвинение било, как кулак. Ствол под нашими ногами качался — тонкий, дрожащий мост между нами и бездной. Внизу змеи тянулись вверх живой массой, ожидая, кто из нас сорвётся.

Я слышал его слова словно сквозь толщу воды. Воспоминания о каждом куске хлеба, которым мы делились, о каждой тяжёлой ночи превратились в ножи. Я хотел ответить. Хотел опровергнуть каждое его слово. Хотел доказать, что он ошибается. Но ненависть в его глазах ломала меня изнутри, и у меня больше не осталось слов, которые могли бы до него достучаться.

Дредхолд дышал. Свет факелов дрожал. Змеи шипели, сливаясь в одно огромное живое существо.

Два брата стояли на бревне над собственной могилой, и каждый скрип древесины звучал так, будто сама судьба отсчитывала последние мгновения.

— Ты никогда не поймёшь, — прохрипел я сорванным голосом. — Как сильно ты был мне нужен. Я не хотел оставаться один. Ты был мне нужен, Лазарус!

Его лицо исказилось, губы обнажили зубы, а жилы на шее вздулись.

— Нужен? — взревел он. — Ты, блядь, разрушил мою жизнь!

Каждое слово било сильнее предыдущего.

— Это ты притащил меня сюда! Ты затащил меня в этот ебучий ад Северена! И потащил за собой Амару! Она страдает в этой тюрьме кошмаров из-за тебя!

Он врезался в меня, как бык.

Ствол качнулся.

Мои босые ноги соскользнули с расщеплённой древесины.

Мы оба потеряли равновесие.

И полетели вниз.

Воздух вырвало из лёгких, пока мы падали в яму.

Мы тяжело рухнули на землю, перекатываясь по морю извивающейся чешуи.

Змеи не нападали.

Пока.

Они лишь обвивались вокруг нас, скользя по коже холодными телами, пробуя на вкус наш пот и наш страх.

У меня внутри всё сжалось. Всё тело кричало, требуя двигаться, дышать, убраться как можно дальше от этих живых мышц, скользящих по моей коже.

Я заставил себя подняться.

Выжить.

Моя рука нащупала факел, торчавший из стены. Я вырвал его и взмахнул. Пламя вспыхнуло, озаряя яму оранжевым светом. Змеи отпрянули, громко зашипев. Их глаза горели, как влажные угли. Одни бросались на огонь, другие отползали обратно в извивающуюся массу.

Рядом со мной поднялся Лазарус. Его грудь тяжело вздымалась, лицо было перепачкано кровью, а глаза пылали яростью.

И его голос прорезал воздух.

Каждое слово было пропитано ненавистью.

— Твой отец был прав, когда в детстве избивал тебя до крови, — выплюнул он. — Он видел это. Он знал, кто ты такой. Он пытался выбить из тебя чудовище, но оно уже сидело в твоих костях.

Эти слова ударили сильнее его кулаков. Перед глазами всё окрасилось красным, свет факелов запульсировал.

Он подошёл ближе.

— Думаешь, ты страдал, потому что он тебя ненавидел? Нет. Он знал. Ты всегда был ядом. Всё, к чему ты прикасаешься, погибает. Он должен был убить тебя ещё в колыбели и избавить всех нас от этого несчастья.

Что-то у меня в груди треснуло.

— Хватит, — прохрипел я. Слово едва сорвалось с губ, утонув в шипении, окружавшем нас.

Он оскалился, его глаза пылали.

— Слабый. Жалкий. Никчёмный. — Его голос царапал воздух. — Он вырезал это на твоей шкуре, правда? И он был прав. Каждый удар. Каждый синяк — ты заслужил их так же, как заслужил потерять Хелену, потерять Амару и потерять меня. Ты не заслуживаешь любви, Сальваторе. Ты не заслуживаешь ничего, кроме боли.

Его слова раскололи мой мир.

В ушах зазвенело. Стук собственного сердца заглушил шипение змей, звон цепей и даже стон стен ямы.

Во тьме за закрытыми веками снова возникли кулаки моего отца. Его голос хлестал, как кнут:

— Думаешь, ты мужчина? Нет. Ты ошибка, о которой я жалею. Слабый. Бесполезный. Имя, которое мне хотелось бы никогда тебе не давать.

Следом появилось лицо Хелены — холодное, бледное, с губами, искривлёнными презрением.

— Я любила Джулиана. Не тебя. Ты был всего лишь плотью и сожалением, переодетыми в любовь.

А теперь Лазарус — мой брат, моя единственная опора — стоял надо мной с их голосами в своих устах.

Что-то во мне сломалось.

Его слова рвали меня, словно когти, вскрывая старые раны, которые так и не затянулись. Перед глазами всё плыло в красном. Яма исчезла. Змеи исчезли. Остались только слова:

«Твой отец был прав, когда избивал тебя до крови».

Грудь тяжело вздымалась, будто её разрывали изнутри. Воздух стал огнём. Перед собой я видел только лицо Лазаруса с ухмылкой моего отца.