Я потерял контроль.

— ХВАТИТ! — взревел я, срывая голос до хрипа. Слюна и кровь брызнули с губ, когда я бросился на него, осыпая ударами кулаков, которые больше не казались мне своими. — Ты не смеешь говорить мне такое! Не ты! НЕ ТЫ!

Змеи зашевелились, их шипение стало громче, тела заизвивались в такт моей ярости. Их головы поднялись одновременно, языки пробовали на вкус нашу ненависть.

Они начали двигаться — медленно, намеренно, разделяясь на два отдельных потока.

Часть змей поползла ко мне. Их чешуя скребла по моим ногам, обвиваясь вокруг лодыжек, словно кандалы. Другие обвились вокруг Лазаруса, их чешуя поблёскивала в болезненном зелёном свете, касаясь его рук и шеи.

Они разделялись.

Выбирали стороны.

Яма ожила — безумие и яд, голод и ненависть.

И тогда сверху, из чёрной бездны, просочился голос Северена — гладкий, как яд, растекаясь по каждой трещине в камне.

— Надо же, — промурлыкал он, и каждое слово струилось, словно отравленный шёлк. — Уже несколько столетий я не видел такого… змеи выбирают стороны.

Воздух разорвал тяжёлый звон — в яму упали два клинка, и сталь запела, словно погребальные колокола. Этот звук ударил мне прямо в голову.

Смех Северена разорвал пространство над нами, всколыхнув пламя факелов так, что искры дождём посыпались вниз, словно разъярённые насекомые.

— Убейте змей на своей стороне, — прошипел он, — и останетесь живы. Потерпите неудачу… и они сожрут вас заживо.

Змеи сжались плотнее. Их чешуя тёрлась о мои икры — холодная и сухая, словно пергамент. Раздвоенные языки мелькали в воздухе, пробуя на вкус пот на моей коже, ощущая страх, сочившийся из каждой поры. Их глаза тлели, как угли, спокойно и терпеливо, будто они уже знали, чем закончится эта история.

Во мне что-то переключилось, и холодный ужас сменился горячей, звериной сосредоточенностью. Никогда ещё я не был так готов убивать.

На другом конце ямы Лазарус встретился со мной взглядом. Кровь полосами стекала по его лицу, дыхание было тяжёлым. Его клинок опустился. На одно безумное мгновение между нами вспыхнуло что-то от прежней дружбы. Мы бросились вперёд одновременно — не друг на друга, а на живую волну, пытавшуюся превратить нас в трупы.

Сталь врезалась в чешую. Плоть расходилась под железом. Головы змей дёргались раз, другой — и замирали, наполняя воздух густым запахом крови и яда. Я рубил и колол, пока умирающие змеи соскальзывали с клинка блестящими кольцами. В ответ яма отзывалась хором шипения и влажными ударами падающих тел.

Боль вспыхнула, когда одна из змей вонзила клыки мне в бедро. Огонь пронзил ногу. Я закричал, но пещера тут же проглотила мой крик. Я ударил в ответ, рассекая клинком мышцы и череп, пока тварь не обмякла. Другая змея обвилась вокруг моего запястья, сдавливая всё сильнее. Я сорвал её с себя зубами, силой и молитвой, которую не услышал бы ни один бог.

Яд делал своё жестокое дело. Краски поплыли, свет факелов растянулся длинными полосами зелёного и золотого, воздух задрожал, словно поверхность отравленного озера. Реальность истончалась, границы мира расползались, превращаясь во что-то голодное и грезящее.

И тогда она вышла из этой тонкой щели между ударами сердца — Хелена, бледная как пепел, с пустыми глазницами вместо глаз. Она плыла вперёд в клубах дыма и зелёного света ямы. За её спиной возвышался мой отец с плетью в руке и сурово сжатыми челюстями, с тем довольством человека, который всегда знал, как причинить ребёнку боль. И тогда я увидел себя — маленького, опустошённого, того труса, которого всю жизнь пытался спрятать.

Дыхание застыло у меня в груди. Шипение в яме стихло, превратившись в едва слышное дыхание, скользящее по камню и несущее в себе то ли жалость… то ли насмешку.

Сквозь царивший вокруг хаос пробился голос — тихий, знакомый. Он доносился не из дверного проёма и не с потолка. Он шёл из камней под моими босыми ногами, из крови, текущей по моим венам, из той самой пустоты, что поглотила последний вздох моей матери.

— Сальваторе… ты должен уничтожить Северена.

Клинок задрожал у меня в руке. Голова пошла кругом, рана жгла, словно раскалённые угли. Шёпот становился всё настойчивее.

Это была она.

Никакие воспоминания не могли научить меня звучанию этих слов, и всё же я знал их лучше собственного имени.

— Только ты и Лазарус можете сделать это, — продолжал голос, и каждое слово всё сильнее сжимало мне грудь. — Ты не справишься один.

Пульс грохотал в висках. Губы потрескались, когда я прошептал сорвавшимся, почти детским голосом:

— Мама?

Её ответ прозвучал тихо, но был наполнен скорбью.

— Сын мой… я в ловушке. Северен заточил меня в моём Фолианте Теней — мою душу, мою силу, мою темницу.

Паника впилась мне в грудь.

— Что? Где ты? Скажи, где ты?!

Я завертелся на месте, в отчаянии шаря взглядом по яме, но видел только дым, змей и призраков.

— Ты должен найти мой Фолиант, прежде чем он уничтожит вас обоих.

— Какой Фолиант? — прохрипел я, чувствуя, как горит горло, а пальцы скользят в собственной крови.

— Мой Фолиант Теней. Он хранит его. Во мне заключена я. Ты должен забрать его у него.

— Где?! — закричал я, срывая голос от отчаяния. — Скажи мне, где!

Она замолчала на мгновение, а потом прошептала:

— …В покоях Северена.

И всё.

Голос угас, словно масляная лампа, задушенная собственным дымом.

Но он не исчез.

Его слова продолжали пульсировать у меня в груди, словно глубоко зарытый уголёк — слишком горячий, чтобы к нему прикоснуться, слишком настоящий, чтобы в нём усомниться.

У меня не было времени думать. Не было времени даже перевести дух.

Мы сражались, как люди, уже обречённые на смерть. Не ради победы — лишь бы прожить ещё одно мгновение.

Сталь рассекала чешую. Клинки прорубались сквозь живую волну. Чёрная кровь дождём брызгала на стены — горячая, с металлическим привкусом, обжигая кожу там, куда попадала. Рука с мечом стала тяжёлой, как камень, и каждый взмах вырывал крик из моих мышц. Лёгкие превратились в пепел. Перед глазами всё расплывалось.

Одна из змей бросилась на меня. Я встретил её криком, вонзив клинок ей в глотку и проталкивая его всё глубже, пока череп не лопнул. Пальцы скользили по мокрой рукояти, онемевшие от яда и усталости. Я уже даже не чувствовал земли под ногами.

Мы истекали кровью. Кричали. Прорубались сквозь этот кошмар, пока не стало казаться, что вместе с нами кровоточит сам мир.

И тогда последняя змея выползла из груды мёртвых тел. Она была толще всех остальных, её чешуя блестела от крови, а в глазах горела такая злоба, которая казалась древнее самих богов. Она поднялась, и шипение, сорвавшееся с её пасти, было уже не просто звуком, а чем-то древним и исполненным ненависти, от чего задрожали стены.

Лазарус шагнул вперёд. Его тело было избито, разодрано, перепачкано грязью, но в глазах по-прежнему горело неповиновение. Он поднял меч и ударил.

Змея метнулась с быстротой молнии. Она обвилась вокруг него, её мускулистое тело кольцами скользнуло по его груди. Рёбра жалобно затрещали под чудовищной хваткой.

Он не закричал.

Не стал умолять.

Лишь крепче стиснул челюсти, сжал зубы и продолжал смотреть на меня, даже когда позвоночник начал сгибаться под этим давлением. Он скорее умер бы от удушья, чем доставил бы мне удовольствие услышать, как он ломается.

И всё же…

Я двинулся.

Я всадил клинок змее в спину. Чёрная кровь брызнула на нас обоих — горячая, скользкая. Тварь лишь зашипела ещё громче, сжимая кольца так сильно, что я услышал, как внутри Лазаруса что-то треснуло. Его губы приоткрылись в попытке вдохнуть воздух, которого он не мог получить, но взгляд так и не оторвался от моего. В его глазах пылала ненависть — яркая и беспощадная.

Я снова рубанул, прорубаясь глубже. Змея повернула ко мне голову, широко раскрывая пасть. С клыков капал яд.