В этот момент во мне что-то сломалось.

Не крик.

Не звук, которому можно было дать имя.

Лишь трещина, которая теперь будет становиться всё шире до конца моей жизни.

Я не упал на колени.

Не стал умолять.

Я лишь почувствовал, как мир вокруг стал невыносимо острым…

И раскололся надвое.

Он указал на дверь. Этот жест был коротким и окончательным. Моё наказание было вынесено без слов — изгнание, позор, который будут шептать вместе с моим именем, и дом, который больше никогда не назовёт меня своим.

— Пошёл. На хуй. Вон.

Слова застряли у меня в горле.

— Я сражался. Я убивал. Я победил, отец…

Он даже не стал ждать.

Носок его сандалии с силой врезался мне под рёбра, выбивая воздух из лёгких. Меня согнуло пополам. Следующий удар пришёлся в лицо, затем — в бок, потом — в живот. Я заскрёб пальцами по полу, сдирая кожу о песок и камень, и пополз к выходу, как раненое животное. Каждое движение отзывалось жгучей болью.

— Может, теперь сходишь к Хелене? — выплюнул он с нескрываемым презрением. — Поплачься вдове своего мёртвого брата. Или ещё раз её выеби — для утешения.

Я с трудом поднялся на ноги. Воздух болезненно застревал в груди. Колени едва не подогнулись.

Он знал о моей связи с Хеленой.

— Ты думал, сможешь скрыть свой грязный секрет? — выплюнул он, и каждое слово звучало как удар. — Думал, никто не узнает, что ты трахаешь вдову собственного брата? У меня есть люди в каждом дворе и уши в каждой комнате. Слуги начинают говорить, стоит только зазвенеть монетам. Ваши маленькие перепихоны не остаются тайной.

Он с силой ударил ладонью по колонне рядом с собой, и гул разнёсся по всему залу.

— Ты трахал жену своего брата, как животное, — прорычал он. — И после этого смеешь приходить в мой дом и называть себя моим сыном?

Его слова были раскалёнными клинками, разрезавшими последние лоскуты гордости, за которые я ещё цеплялся.

— Отец…

Но это слово утонуло в его ярости.

Он схватил меня за волосы и с силой дёрнул голову назад. Щека ударилась о стену с отвратительным хрустом. Перед глазами вспыхнули звёзды. Он снова впечатал меня в камень — ещё сильнее, и на этот раз в стену врезалось плечо.

— Пока твой брат истекал кровью за этот город, ты ебал его вдову! — прогремел он, и его голос сотряс балки под потолком. — Ты осквернил его имя. Его память. Своей грязью.

Колени предательски ослабли. Пол подо мной будто накренился. Воздух входил в лёгкие короткими, резкими вдохами, а стыд и ярость сдавливали горло.

— Ты всегда был слабаком, — выплюнул он. — Джулиан сражался как лев. А ты… ты ползаешь. Забираешься между чужих ног, когда мужчинам нужна честь.

— Я люблю её, — с трудом выдавил я.

— Любишь? — На одно короткое мгновение его голос дрогнул, но тут же снова стал твёрдым. — Ты смеешь говорить мне о любви?

Он сделал шаг ко мне, и в его глазах горело нечто куда древнее ярости.

— Твоя мать была любовью. Она была самим светом. И боги забрали её в тот самый миг, когда подарили мне тебя.

Его дыхание на мгновение сбилось, хотя голос остался холодным.

— С того самого дня я каждый день ношу её смерть, как цепь на собственной шее. Каждый раз, когда я смотрю на твоё лицо, я вижу, что она потеряла. Что ты у меня отнял. Её смех. Её тепло. Её жизнь.

Его челюсть напряглась, и голос стал тише.

— Между тобой и Хеленой не было любви. И не смей называть это любовью. Она жалела тебя. Позволила тебе забраться в свою постель, как бездомному псу, который ищет тепла. Ты принял жалость за любовь, так же как я когда-то принял твоё рождение за благословение.

Он отвернулся. Его плечи были напряжены, дыхание оставалось неглубоким — он заставлял себя снова взять эмоции под контроль.

— Я любил твою мать больше самих богов, — тихо сказал он. Каждое слово было пропитано горем. — И каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вспоминаю, чего мне стоила эта любовь.

Будто чья-то рука вцепилась мне в грудь и начала рвать изнутри. Воздух медленно вышел из лёгких, и я остался стоять, раздавленный горем, пережившим её.

— Ты родился, чтобы опозорить меня, — произнёс он тихим, сдержанным голосом. — Всё, что я вбивал в тебя. Всё, что вложил в тебя собственной кровью. Ты втоптал это в грязь.

— Я всё ещё твой сын, — прошептал я.

Эти слова были хрупкими, как пергамент.

— Нет, — отрезал он. — Обоих своих сыновей я похоронил на войне. Одного — с честью. Другого — с позором.

Он не сводил с меня глаз, произнося последние слова, словно высекал их в камне.

— А теперь я похороню и твоё имя.

Он наклонился ко мне, и его шёпот прозвучал как обещание.

— Если я ещё хоть раз тебя увижу, — прошипел он, — я обрушу всю свою ярость на твою плоть. Боги пощадили тебя на поле боя. Я — не пощажу.

Комната пропахла дымом и железом. Мои руки были крепко сжаты в кулаки. Всё, что составляло мою личность — сын, генерал, имя, которым я жил, — рассыпалось под тяжестью его слов. За окном утренний воздух будто замер.

Я вышел из дома на ногах, которые казались чужими. Слова отца тянулись за мной, словно несмываемое клеймо.

Во мне не осталось ничего, чего бы они не коснулись.

Я ворвался в конюшню, вскочил в седло и понёсся по улицам, словно демон, сорвавшийся с цепи. Кожаные поводья впивались в ладони. Челюсти были стиснуты так сильно, что я чувствовал во рту вкус крови — железа и ярости.

Безрассудный.

Недостойный.

Бесполезный.

Отвратительный.

Каждое оскорбление, брошенное отцом, выжигалось во мне, словно клеймо.

И за каждое из них я заставлю Хелену гореть.

Это могла быть только она.

Она открыла рот.

Она всё ему рассказала.

Она меня сдала.

Именно её слова выкопали мне могилу, в которой меня сегодня похоронили.

Моя ярость перестала быть человеческой.

Она стала древнее.

Холоднее.

Безбожным голодом, вскормленным поклонением и ранами.

Пусть отец думает, что сломал меня.

Пусть верит, что я разбился на куски.

Из того, что он уничтожил, поднимется нечто бессмертное.

Я ворвался на рынок, и копыта грохотали по мостовой, а плащ развевался за спиной. Люди вздрагивали и расступались, их голоса обрывались прямо посреди торга. Я видел, как они смотрят на меня и шепчутся.

Сальваторе… Он вернулся с того света. В него вселилось что-то, принявшее человеческий облик.

Рынок исчез.

Осталась только одна ослепляющая потребность.

Она.

Поле зрения сузилось. Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Добравшись до её дома, я даже не стал стучать. Я с силой ударил плечом в дверь. Дерево с треском раскололось, а дверная коробка поддалась со звуком, похожим на предсмертный хрип.

Внутри царила тишина.

Не спокойная.

Выжидающая.

Первым меня ударил запах — пот, соль и угасающий жар чужого тела. Он висел в воздухе, словно дым, который никак не хотел рассеиваться.

По коридору были разбросаны оружие — два бронзовых меча, прислонённые друг к другу, помятая булава возле очага, забытая праща, свернувшаяся кольцом. Всё это не выглядело нарочно оставленным. Это были следы поспешной ночи. Не той жестокости, что рождается на поле боя, а совсем другой — страсти, жалости, утешения, найденного в горе.

Я двигался по комнатам, словно призрак, ищущий собственное имя.

И тогда я увидел её.

Хелену.

Она лежала на кровати среди смятых шёлковых простыней. Её тело блестело от пота и удовольствия. Один мужчина двигался над ней, размеренно подаваясь вперёд, крепко сжимая её бёдра, пока входил в неё. Другой стоял перед ней, пока она принимала его член в рот, запрокинув голову в жесте полном покорности. Её глаза были закрыты, губы приоткрыты, а горло двигалось, когда она брала его всё глубже.

Она не просто наслаждалась происходящим.

Она словно поклонялась этому.

Её руки касались обоих мужчин, направляя их, нуждаясь в них. Кожа блестела от пота, грудь часто вздымалась, соски затвердели, а ноги были бесстыдно разведены в стороны. Её стоны не были тихими.