Через улицу пробежал мальчишка, и его смех разрезал тишину, словно лезвие. Его щёки были перепачканы грязью, кудри растрёпаны, но улыбка оставалась прежней. Не тронутой кровью. Не тронутой призраками.

Наверное, когда-то и я выглядел так. Очень давно. До того, как мир вырезал во мне пустоту.

Голос Туртану снова прозвучал у меня в голове: Тебя никогда не будет достаточно.

Я сжал кулаки так сильно, что кожаные поводья впились в ладони. Я плотнее запахнул плащ — не от холода, а от правды, которая всё сильнее давила на меня.

Я замерзал изнутри.

Но дрожать не собирался.

Ни ради него.

Ни ради кого.

Я скорее сгорю, чем сломаюсь.

Я проехал храмовую площадь. Семьи обнимались. Торговцы выкрикивали свои товары. Солдат встречали лавровыми венками и приветствовали как царей. Но не меня. Никто не выкрикивал моё имя. Никто не осыпал меня лепестками. Лазарус получил золото, похвалу и девушку.

Базар гудел от толкотни и торга. Полотнища торговых палаток хлопали на ветру, в воздухе стоял запах жареного мяса, а торговцы расхваливали свой товар так громко, словно шумом могли заглушить горе. Порыв ветра пронёсся между рядами, взметнув яркие ткани, словно разорванные знамёна, и рванул мои волосы цепкими пальцами. Мои призраки стиснули меня ещё крепче, а их шёпот превратился в вой под самыми рёбрами.

— Натяни крепче, чёрт возьми! — рявкнул какой-то мужчина. Его мальчишка вздрогнул, руки у него дрожали так, будто он вот-вот рассыплется. Расходный материал. Когда-то и я был таким мальчиком.

Голос моего отца снова прозвучал в памяти — холодный и отчётливый: Держите этого маленького ублюдка крепче. Воспоминание ударило меня с такой силой, что мои пальцы сами собой сжались.

На краю рынка двое мальчишек дрались деревянными мечами, смеясь так, словно мир никогда не раскалывался на части. Они были друг у друга. А у меня было кладбище братьев и имя, вкус которого давно стал вкусом пепла.

Я проталкивался сквозь толпу, мимо вони и звона монет, пока шум базара не остался позади, а передо мной не открылся квартал знати — широкие улицы, чистые каменные мостовые и холодный воздух, словно созданный для того, чтобы таким, как я, здесь не было места. Каждый шаг к дому моего отца звучал как зачитываемый вслух приговор.

Последний поворот всегда душил меня. За ним начинался мир, который никогда меня не хотел. Залы, что раз за разом выплёвывали меня, клеймя ошибкой.

Поместье возвышалось впереди — массивная каменная громада с наглухо закрытыми ставнями. По обе стороны ворот стояли высеченные из базальта львы. Их морды застыли в презрении, словно даже бездушный камень знал, что мне здесь не место. Песок у входа был истоптан бесчисленными ногами. Чужие следы складывались в карту, которой я так и не заслужил.

Меня затошнило от стыда, а мертвецы снова окружили меня. Их голоса звучали тихо, но обвиняюще.

Ты обрёк нас на бойню. Ты носил славу, как маску, пока наша кровь впитывалась в песок. Ты убил нас.

Я ещё мгновение сидел в седле у ворот. Из ноздрей коня вырывался пар, растворяясь в холодном воздухе. Ноги ныли после долгой дороги, руки всё ещё дрожали. Я медленно спешился, и подошвы моих сандалий тихо скользнули по камню. Этот звук был таким жалким… и, пожалуй, единственным честным, что у меня осталось.

Я переступил порог.

Он ждал меня в самом центре вестибюля — высокий, неподвижный, в одеянии цвета засохшей крови.

Лорд Лориан.

Мой отец.

Его кулаки были сжаты, жилы на предплечьях вздулись, словно канаты, а взгляд был заточен, чтобы ранить.

— Ебаный сукин сын, — прошипел он. — Тебя понизили. Понизили. После всего, что я для тебя сделал. Жалкое, никчёмное дерьмо.

Его слова ударили больнее любого меча на поле боя.

Я застыл.

Каждая мышца в моём теле напряглась.

Я был натянутой тетивой, готовой лопнуть.

— Бездумный кусок дерьма, — прорычал он, подходя ближе. — Ты хоть понимаешь, что натворил? Из-за тебя имя дома Лориан лежит в руинах. Ты опозорил каждого солдата, который когда-либо проливал кровь за это королевство.

— Отец, просто выслушай меня…

— О, я слушаю. Я слушаю всё те же ебаные оправдания, которые слышу с тех пор, как ты научился говорить. Ты угробил десять тысяч человек, а теперь хочешь сочувствия? Хочешь искупления?

Он продолжал наступать. Его тяжёлое дыхание вырывалось из груди, а ярость вокруг него потрескивала, словно буря, надвигающаяся с моря.

— Джулиан умер героем. А ты? — Его губы скривились. — Ты всего лишь ебаное разочарование, прикрытое красивыми речами.

Я старался говорить ровно, но ярость всё равно дрожала в моём голосе.

— Мы выиграли войну. Мы победили.

— Победа, построенная на горе трупов, которых ты отправил на смерть.

Он с силой ткнул пальцем мне в грудь.

Так сильно, что наверняка останется синяк.

— Сколько бы раз я ни бил тебя, ни лепил из тебя человека, ни заставлял истекать кровью, — выплюнул он, — я всегда это знал. Где-то глубоко внутри я знал, что этот день настанет. Что однажды ты, блядь, сломаешься.

Он наклонился ко мне, и его голос стал похож на лезвие, прижатое к моему горлу.

— Ты сделал это, Сальваторе. Ты, блядь, довёл своё поражение до конца.

На мгновение мне показалось, что он сейчас ударит меня.

Боги…

Я почти хотел этого.

Удар был бы проще.

Легче.

Но вместо этого он лишь смотрел на меня. Его взгляд был холоднее железа, словно он смотрел на грязь, соскобленную с подошвы своей сандалии, и не мог поверить, что эта грязь посмела назвать его по имени.

— Ты никчёмный ублюдок, — наконец произнёс он ровным голосом, и каждое слово било прямо в кость. — Я лишаю тебя титула. Лишаю своего имени. Лишаю всего, что когда-либо делало тебя чем-то большим, чем грязь у меня под ногами.

Он медленно обходил меня, словно стервятник, а в его глазах сверкало отвращение.

— Ты больше не лорд. Не сын. Не наследник. Я отбираю у тебя земли, золото и право называться частью моего рода. У тебя больше не будет дома. Не будет власти. Не будет крыши над головой, когда придут холода. Ты будешь жрать вместе с крысами, в которую сам превратился.

Он остановился прямо передо мной.

Его взгляд был ледяным.

— Ты всегда завидовал тому крестьянскому мальчишке, которого называешь своим другом, — сказал он, и на его губах появилась горькая усмешка. — Что ж, теперь вы равны. Такой же нищий. Безымянный. Ползающий в грязи. Наконец-то ты достоин его дружбы.

Его голос опустился до тихого, жестокого шипения.

— У тебя больше ничего нет, Сальваторе. Ни денег. Ни командования. Ни наследия. Только позор, который носит моё имя.

Жаровня громко треснула, и отблеск пламени резко высветил его лицо. Каждая морщина казалась глубокой расселиной, и каждая из них выносила мне приговор. Горло жгло. Руки болели от того, с какой силой я заставлял себя стоять неподвижно. Ярость и стыд сплелись в такой тугой узел, что даже дышать стало трудно.

— Я твой сын, — прошептал я.

Эти слова разрывали меня изнутри.

— Твой единственный оставшийся в живых сын.

Его губы презрительно скривились, словно я плюнул ему в лицо.

— Обоих своих сыновей я похоронил на войне, — произнёс он ровно и окончательно, будто захлопнул последнюю страницу книги.

— Отец…

— Пошёл нахуй с глаз моих, — прорычал он. Его голос сорвался на крик, дрожа не от горя, а от ярости. — Пока я сам тебя не убил.

— Пожалуйста. — Голос царапал воздух. — Просто выслушай. Я…

— ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ ДУШ! — взревел он, рубанув рукой воздух, словно мечом. — Десять тысяч человек шли за тобой. А ты повёл их на бойню, как ребёнок, гонящийся за искрами. Ты скормил их врагу. Ты сжёг их имена ради собственного тщеславия.

— Я могу объяснить…

— Ты ничего не объяснишь! — Его рёв сотряс оштукатуренные стены. — Хочешь прощения? Хочешь понимания? Джулиан умер героем. А ты — проклятие моего рода. Ошибка, которую я должен был задушить ещё в колыбели.