Дорога в Угарит тянулась передо мной — неизменная и в то же время совершенно чужая. Старые базальтовые плиты поблёскивали под луной, влажные от тумана, поднимавшегося с моря. Развилка, отмеченная огромным известняковым валуном, мерцала вдали — не светом, а воспоминанием. Она пульсировала, словно сама скорбь обрела форму, будто до сих пор помнила путников, которые так и не вернулись.

Желание увидеть Амару жгло мне грудь, голод куда сильнее любого, что я испытал во время испытаний. Путь, который прежде занимал целый день верхом, теперь казался невыносимо долгим. Сила сворачивалась в моих конечностях, тени подпитывали её, подгоняя меня вперёд. Я ускорил шаг, а затем побежал. Мои ноги гулко ударяли по старой финикийской дороге, и каждый шаг был одновременно молитвой и проклятием.

Я убеждал себя, что совсем скоро мы наконец обретём покой.

Но чем ближе я подходил к дому, тем менее знакомым становился окружающий мир.

Ночь накрыла холмы Ханаана, словно погребальный саван. Поля, которые когда-то мерцали светлячками, теперь лежали задушенными, а высокая трава была прижата к земле, будто невидимые руки прошлись по ней. Оливковые деревья склонились низко, их искривлённые ветви тянулись к земле, словно кости, вырывающиеся из-под неё. Даже воздух казался неправильным — густым, беспокойным, шепчущим на языках, древнее любой молитвы, которую я помнил.

Запах сосен и сырой земли должен был успокаивать меня, но теперь он был отравлен — пропитан железом и дымом, смрадом жертвоприношений, сожжённых слишком давно.

И тогда я увидел его.

Наш дом.

Его силуэт вырисовывался в лунном свете — сложенный из сырцового кирпича, знакомый и в то же время окутанный тревогой. Маленькие масляные лампы мерцали в окнах, а их пламя клонилось в сторону, словно испытывало страх. У меня сжалась грудь. Ноги дрожали с каждым шагом вперёд, разрываясь между ужасом и отчаянной надеждой, что она всё ещё ждёт меня.

Деревянная дверь со скрипом распахнулась.

Амара вышла наружу.

Она стояла в темноте, озарённая светом масляного фонаря, который держала в ладонях. Её волосы свободно спадали на плечи тёмным водопадом, поблёскивая в отражении пламени. Её глаза тревожно вглядывались в ночь, пока наконец не нашли меня.

— Лазарус!

Её голос сорвался — наполовину крик, наполовину молитва, — но в нём звучала радость, искренняя и дрожащая. Масляный фонарь выпал из её руки, пламя зашипело в пыли и погасло. Она бросилась через двор, её волосы развевались за спиной, а я уже бежал ей навстречу. Мои ноги тяжело ударяли по земле, сердце грохотало в груди. Мне нужно было добраться до неё, почувствовать её тепло, убедиться, что она всё ещё настоящая.

На одно короткое мгновение всё почти стало правильным.

А потом из темноты вырвался чей-то силуэт.

Чья-то рука схватила её за запястье и резко дёрнула назад. Под луной сверкнул бронзовый клинок — и прижался к её горлу. На коже выступила тонкая полоска крови, тёмная, как вино.

И в свет вышел Сальваторе.

Его глаза пылали лихорадочным огнём — уже не человеческим, уже не принадлежащим здравому рассудку. Огонь теней ползал прямо под его кожей. Его улыбка была неправильной — трещиной в том, что уже давно было сломано.

У меня всё оборвалось внутри.

— Сальваторе… — мой голос дрогнул. — Отпусти её.

Он сильнее прижал нож. Амара судорожно ахнула, всё её тело затряслось, а он притянул её ещё ближе, крепче обхватив рукой, словно она была не человеком, а всего лишь приманкой, чтобы заманить меня.

— Нет, — произнёс он тихим, хриплым от ярости голосом. — Всё из-за неё, Лазарус. Разве ты не понимаешь? Из-за неё ты никогда не любил меня. Из-за неё ты никогда не смотрел на меня так, как должен был. Она отравила всё.

— Пожалуйста, — прошептала Амара. Голос её был тихим, сдавленным. Её глаза встретились с моими — широко распахнутые, полные слёз, умоляющие, — и мне захотелось разорвать весь мир на части, лишь бы добраться до неё.

Я сделал шаг вперёд. Тени метались у моих ног, умоляя выпустить их на волю. Я поднял руки, показывая, что сдаюсь.

— Не делай этого, Сальваторе. Это не ты. Это тени искажают тебя, заковывают в цепи. Борись с ними. Ты сильнее этого. Ты ещё можешь остановиться.

Он рассмеялся — глухо, жестоко. Этот звук полоснул меня, словно ржавое лезвие.

— Сильнее? — Его улыбка стала ещё шире, зубы сверкнули в лунном свете. — Нет, Лазарус. Это и есть я. Я всегда был таким. А ты…

Он сильнее прижал лезвие, и Амара снова тихо всхлипнула.

— …ты наконец это увидишь.

Слёзы струились по её щекам. Лунный свет ловил их, когда они падали вниз.

— Мне пришлось избавить тебя от каждого, кто когда-либо дарил тебе любовь, — прошипел Сальваторе, и его голос дрожал от безумия. — Сначала я убил твою мать. А теперь… — он прижался щекой к волосам Амары, вдыхая их запах, словно хищник, пробующий кровь. — …теперь её очередь. Тогда ты поймёшь. Почувствуешь то, что я чувствовал всю свою жизнь.

Его слова прожгли меня, словно огонь сухую траву.

— Я никогда не знал любви, Лазарус! — взревел он, и его голос сорвался на что-то звериное. — Никогда! И ты тоже не узнаешь. Ты никогда не познаешь ни покоя, ни радости. Ты будешь захлёбываться пустотой до самого дня своей смерти. Ты сгниёшь так же, как сгнил я!

Тени вокруг него завизжали. Они вырвались из-под его кожи, словно чёрные змеи, извиваясь в воздухе и насыщаясь его ненавистью, его отчаянием. Метки на его руках ярко вспыхнули, а цепи из живых чернил извивались в безумном восторге.

Амара рыдала в его руках. Всё её тело дрожало, а её взгляд был прикован ко мне. Её губы шевельнулись — беззвучно, без единого выдоха.

Но я знал, какое слово она произнесла.

Пожалуйста.

Это была не просто мольба. Это была её последняя молитва, и в тот миг, когда это слово сорвалось с её губ, я почувствовал, как проклятие Северена туго обвилось вокруг моих рёбер, душа меня изнутри.

— Сальваторе… — мой голос сорвался. — Если ты причинишь ей боль, от меня уже ничего не останется. Может быть, именно этого ты и хочешь. Может быть, ты думаешь, что тогда мы станем одинаковыми. Но я никогда не полюблю тебя. Никогда не дам тебе того, чего ты так отчаянно жаждешь.

На одно короткое мгновение в его глазах что-то промелькнуло — скорбь, одиночество, отблеск того мальчика, которым он когда-то был, — а затем всё исчезло. Он оскалился, и его улыбка растянулась в безумии. Лезвие скользнуло глубже, прочертив алую линию на её коже.

— Тогда именно здесь я убью её, — прошептал он, — навсегда.

Прежде чем я успел пошевелиться, прежде чем успел хотя бы вдохнуть, нож полоснул её по горлу.

Глаза Амары широко распахнулись. Её губы приоткрылись, словно она хотела произнести моё имя, но вместо слов хлынула кровь — тёмная, горячая, стекая по её шее и заливая её руки. Свет фонаря на одно короткое мгновение осветил её лицо, а затем исчез, когда вместе с ней угасло и пламя.

Она безвольно обмякла в его руках.

— НЕ-Е-ЕТ!

Это слово вырвалось из меня — уже не голосом, а криком, уже не звуком, а самой скорбью. Тени хлынули из моего тела бушующим штормом и с яростью всех богов, что когда-либо отвернулись от меня, ударили в него.

Он смеялся.

Смеялся, пока кровь Амары брызгала на землю. Его улыбка была безумной, сверкавшей во тьме, а звук его смеха стал клинком, который я уже никогда не смогу вытащить из себя.

Я рухнул на колени рядом с ней, подхватив её прежде, чем она коснулась земли. Её тело безвольно осело в моих руках, ещё мгновение оставаясь тёплым. Её голова покоилась у меня на груди, волосы были мокрыми от крови, и когда я убрал прядь с её лица, моя ладонь стала алой.

— Амара, — прошептал я, захлёбываясь. Мои пальцы прижались к ране — бесполезно, отчаянно. — Останься со мной. Пожалуйста… останься…

Её глаза остекленели. Губы приоткрылись в беззвучном вдохе, который так и не наступил.

Она умерла.

Ночь замерла.