После паузы, в которую могло показаться, что миссис Бэйнберри-Смит вот-вот пожалеет о резкости, с которой только что прошлась по Кимболлу, выяснилось обратное: раскаяния у неё не было ни капли.

— То, что случилось со мной, оставило бы такого нелепого экземпляра, как ты, корчиться на земле, обделав штаны и выблевав кишки. Ни у одного из ваших, ISA-шных, нет мозгов, чтобы выдержать то, что выдержала я. Физическую боль ты, может, и пережил бы, но умственные мучения и эмоциональная пытка тебя бы уничтожили.

Глубоко в горном пиерисе Бенни испытывал к миссис Бэйнберри-Смит больше сочувствия, чем ожидал. Конечно, были её пороки и безумные эксперименты — всё это тоже нужно было учитывать, — но она пекла вкусное печенье, пусть оно и пахло странно, и подавала хороший чай с мёдом, и встретила его в Брайарбуше с тем, что казалось искренним теплом. Он уверял себя, что её прекрасные глаза — лиловые, как наперстянка, — и то, как идеально она заполняла свою обтягивающую чёрную одежду, не имеют никакого отношения к той нежности, которую будили в нём её слова. Она не всегда была сквернословящей безумной учёной. Когда-то она была невинной девочкой, а потом — отважной молодой энтомологиней, и именно к той Кэтрин, к Кэти до загадочного события в азиатских джунглях, Бенни чувствовал сострадание — даже жалость.

— Представь себе, если способен, — продолжала миссис Бэйнберри-Смит, — что значит быть укушенной и получить инъекцию не простого яда — если бы это был всего лишь яд! — а жидкости, которая служит носителем для хранения данных, настолько превосходящим кремниевую память, что нескольких миллилитров достаточно, чтобы вместить всю историю и все знания инопланетной расы, чья цивилизация на тысячи лет опережает нашу. Растяни свой жалкий мозжишко так, чтобы представить: тебя швыряют в море диковинных откровений, странной науки, пугающе чуждых перспектив и обычаев — и ты думаешь, что сходишь с ума, потому что твоё представление о реальности выворачивают наизнанку и вверх дном. Ты чувствуешь, будто твоё истинное «я» поглощают неким чудовищным роевым разумом; будто ты тонешь — не телом, а интеллектом.

К этому моменту Юрген Спир вцепился в правую руку Бенни — от страха и потрясения перед откровениями женщины, — а Менгисту Гидада сначала схватил Бенни за лицо с той же целью, но затем нашёл левую руку товарища и сжал её. Они дрожали от ужаса, который был не совсем неприятен, и каждым вдохом втягивали изумление. Они почти искрили тем видом возбуждения, который взрослые давно забыли — если вообще когда-то его испытывали.

Миссис Бэйнберри-Смит щёлкнула кнутом, щёлкнула ещё раз, словно пыталась заставить страшные воспоминания отступить, — но не могла их вышибить.

— За три месяца в больнице и ещё за три — на реабилитации ни один из этих дерьмоголовых докторишек не понял, от чего меня лечат и как это лечить. Пока я понемногу восстанавливала себя, я начала понимать: на меня напало существо — единственный выживший после крушения корабля, — и потом оно тоже умерло. Вместе со всеми знаниями, которые накопил его вид, мне вкололи императив: использовать их науку, чтобы заселить Землю их породой, — и точные координаты, где я могу найти спрятанную капсулу с их ДНК. Так вот: к чёрту это. Моя сила воли сильнее императива, который в меня имплантировали. Теперь это мой мир, и я сделаю с ним то, что захочу.

Когда жена директора снова щёлкнула кнутом дважды, Бенни понял: она не пытается разогнать память о кошмаре — она заявляет о своём господстве над всем сущим и о намерении править беспощадным рвением. Сочувствие, которое он к ней испытывал, начало утекать.

— Это именно то, чего хотим мы все, — сказал Кимболл. — То, как ты хочешь перекроить мир, — именно так ISA и люди вроде меня и намерены его перекроить. Именно так хотят его перекроить родители мальчиков, которых мы привели к тебе. Они хотят этого настолько, что пожертвуют свободной волей своих сыновей, лишь бы увидеть, как твоё видение воплотится.

Руки Юргена и Менгисту сжались на руках Бенни почти до боли.

— При всём уважении, Кэти, — продолжал Кимболл, — мы лишь хотели бы, чтобы ты осваивала эту инопланетную науку немного быстрее.

— Чёрт тебя побери, не дави на меня, Кимболл. Я этого не потерплю. Я буду беспощадно расправляться с неповиновением. Знание у меня, но оно сложнее, чем способна понять твоя жалкая башка. Применять его нужно осторожно. Я дала вам несколько вещей огромной ценности в области вооружений. Я изменила сотни молодых мужчин из элитных семей, выскоблила их изнутри так, чтобы их можно было быстро поднять по социальной лестнице и использовать нами, как марионеток. Но двигаться я буду в том темпе, который сочту благоразумным я — и только я.

— Ты остановила старение в себе восемь лет назад, когда тебе было всего тридцать два. Посмотри на себя — вне времени. Но ты не делишься с нами тем, как это делается, как мы можем жить триста или четыреста лет. Твой отказ вызвал злость в рядах. Нам нужно чувствовать, что мы в этом вместе.

— Чувствуй что чувствуешь. Мне всё равно. Я поделюсь этим чудом, когда буду уверена, что моё положение неуязвимо. Возможно, через год.

— Если бы мы привлекли других учёных… — начал Кимболл.

— Нет.

— …и ты поделилась бы хотя бы крохой знания цивилизации Регула…

— Нет.

— …и дала бы им проекты, мы продвинули бы наше дело куда быстрее.

— Знание — это власть, Кимболл, особенно знание столь абсолютное, как это. Я так же не люблю делиться властью, как не любил бы ты на моём месте. Время от времени я буду дарить вам чудеса — чудеса по моему выбору — и только тогда, когда захочу.

— Но…

— Довольно. Не зуди мне над ухом. Я — единственная дверь, через которую ты можешь получить любое знание, которого жаждешь. Я могу захлопнуть её у тебя перед носом. И никогда не забывай: я могу убить тебя и всех, кто обо мне знает, — убить вас быстрее, чем ты успеешь сказать Пожалуйста, оставьте нас в живых.

После паузы, словно его ранили, Кимболл сказал:

— Кэти, всё то, чем мы когда-то были друг для друга… разве это для тебя ничего не значит?

Её голос звучал так холодно, что Бенни представил, как из её дыхания, вылетевшего вместе со словами, кристаллизуется снег.

— То, чем мы были, — не то, чем мы стали. А то, чем стану я, — то, чем ты не станешь никогда. Знай своё место, не воображай лишнего — и не смей ко мне прикасаться.

Новый голос сказал:

— Хоторна упаковали. Почти уверен, ни одного кусочка не пропустили.

Трое агентов и миссис Кэтрин Бэйнберри-Смит ушли; их огни таяли в темноте быстрее, чем стихали звуки шагов и голоса, растворяясь в тишине леса после полуночи.

Юрген и Менгисту отпустили руки Бенни. Они молчали, словно не были уверены, что избежали обнаружения, — словно миссис Бэйнберри-Смит в любой миг прошепчет их имена, раздвинет листву и ударит по ним руками, которые превратились в кнуты.

Пятнадцать минут или больше они сидели, завернувшись в листву горного пиериса, каждый утонув в своих мыслях.

Бенни размышлял обо всех тех, от кого ожидал смерти, но кто его не убил. Отец. Бабушка Козима, которая, без сомнения, убила двух мужей. Его наставник, Мордред Меррик. Багбой. Нельзя рассчитывать проскользнуть по жизни, чтобы удача всегда падала на твою сторону, а худший невезучий удел доставался только другим. Рано или поздно, как говорится, прилетит по полной; придётся стискивать зубы — или вообще откинуть копыта. Минута тяжёлого невезения, должно быть, уже совсем близко.

(Дополнительная заметка для читательских групп: строка прямо выше — ещё одна, более тонкая форма предвосхищения событий, как и строки, на которые Спайк уже обращал ваше внимание. Я так, к слову).

Наконец Менгисту сказал:

— Я полагаю, теперь безопасно выходить из укрытия. Даже с их жуткой ношей они, несомненно, ушли достаточно далеко, чтобы нас не услышали и не увидели, когда мы будем возвращаться в Дом Фелтхаммер.

— Давай подождём ещё немного, — сказал Юрген.