— Трое местных, что пытались нас в тот день задержать, к моим планам и вовсе не имели ни малейшего отношения. Исключительно своей волей действовали, чудаки, духом и разумом скорбные. Но повеселили меня, конечно. Согласись, всё вышло на редкость удачно!

— Смотря для кого.

— Для тебя, Ольха моя. Самым лучшим образом сложилось всё именно для тебя. И сердце моё, материнское, радуется просто безмерно!

Я залпом допила чуть остывший компот, прячась за ним от необходимости формулировать что-нибудь внятное.

Самое страшное: она ведь абсолютно права. Пережитые тогда ужас и боль стали не преградой мне, а напутственным, жёстким и необходимым пинком. Позволили распрямиться, подняться над привычной рутиной. Взлететь дальше, и быстрее, и выше.

Но признать это вслух? Ни за что. Никогда.

— Разве было б так плохо, — вопрос мой был тих, не подразумевая ни спора, ни ссоры, — разве было б ужасно, если б я в этот мир за тобой не пришла? Осталась бы дома. Изучала ядерную физику и языки программирования. Искала путь в космос. Что тут дурного?

Она улыбнулась, снисходительно и словно бы с жалостью:

— Не скажи. Вот Галка твоя, например, тоже изучала ядерную физику и была, как говорят, в науке сей весьма хороша. И как тебе? Нравится? Хочешь жить такою судьбой?

Вообще, не особо. Но у мачехи был мой папа, а значит, остальное рано или поздно приложится. И с научной карьерой её, и с судьбой всё в итоге решится очень неплохо. Впрочем, высказывать подобные мысли в лицо женщине, получившей со стороны отца от ворот поворот, определённо не стоило.

— Галка — не моя и моей никогда не была, — это был уход от ответа, но я понимала, что по-настоящему говорить здесь не о чем. И наверное не с кем.

Айли… любила меня. В этом не было ни малейших сомнений. Она лучше знала окружающий мир и людей в нём. Она видела путь, когда я тонула в сомнениях.

Мама для меня, своей дочери, всегда желала только добра. И в будущем тоже продолжит желать. Подобающего. Достойного. Самого, в её представлении, лучшего.

Я не видела способа, которым грозную эту заботу можно было бы втиснуть хоть в какие-то разумные рамки.

— Спасибо, — хрипло проговорила я, возвращая маме чашку, и вымученно улыбнулась. — Мне стало значительно лучше.

— Прекрасно, — легко согласилась Айли. — Для окончательной ясности: Евгения из Талых Глубин, приведя тебя к чёрным вратам, действовала по моему приказанию. Она не будет наказана и должна остаться твоим главным куратором.

— Да, мама, — хрипло сказала я и в бешенстве стиснула зубы.

Спорить с Айли, когда говорила она в таком тоне, бессмысленно. Но торг… Торг был возможен.

— Евгения — твой человек и наказание для неё определяешь ты, — даже если это — отсутствие наказания. — Но Лесьяр в таком случае… Лесьяр будет мой. Я сама решу, что с ним сделать. А ты — не станешь вмешиваться, даже если моё решение тебе не понравится.

Мама поджала губы, синие очи полыхнули недоброй, грозовой тьмой. Условие её разозлило. Злила вся ситуация, сама мысль, что кто-то мог счесть, будто её дочерью можно пожертвовать. Подобная наглость взывала о неотвратимом и жёстком возмездии.

Я взгляда не отвела. Смотрела молча и очень упрямо.

— Ты не станешь натравливать на Талые Глубины директора Лицея. Или Золотую Илян, — выдвинула Айли встречное требование.

— Как скажешь, мама.

— Ладно же. Договорились. Метаморф теперь твой — и с неудовольствием Пламенных, если перегнёшь палку, разбираться будешь тоже сама! А теперь поднимайся. В шкафу мои старые платья. Оденешься — и я отведу тебя в классы.

Она с лёгкостью танцующей феи вскочила на ноги. Подхватила поднос с каменной столешницы, понесла пустую посуду куда-то наружу. Значит, слуги в эти палаты не допускаются. Даже доверенные, даже заклятые на абсолютную верность. Нужно запомнить.

Я медленно встала, чувствуя себя древней, двигающейся через силу старухой. Проковыляла к алькову, что выполнял здесь функцию гардероба: пара шкафов, высокое, в полный рост зеркало в резной раме — такое, что его легко представить дверным проёмом.

Ингихильд из Хольми ходила меж зеркалами дворца точно по настежь открытым дорогам. Вьюн этот её талант перенял.

Вьюн. Широкие плечи. Волосы, собранные в тёмные косу. Взгляд, точно отблеск зелени на древней стали.

Вьюн был жив. Вьюн был Владиводом, Великим князем, владыкой Края Холодных озёр. Вьюн, мой брат. Мой дядя.

Мой… отчим?

Память Бёдмора нахлынула, точно солёный прилив. Эта женщина, что только что вышла за дверь — моя дочь? Колдунья из Чёрного камня, ведьма в старом значении этого слова. О чём Вьюн думал вообще? Он спятил? Ему жить надоело? Я…

Я мучительно сжала руками гудящую голову. Не рассуждать. Не пытаться просчитывать. Не пытаться понять всё и вспомнить. Добраться до дома, до кудели и пряжи. Связать очередное звено ажурной, невесомой цепи, что ляжет поверх памяти крови. Пока же — просто не думать.

Просто забыть.

Я открыла тяжёлый, вырезанный из цельного дерева шкаф. В лицо дохнуло запахом сушёной лаванды. Здесь действительно были старые платья — быть может, и те, в которых Айли и сама когда-то ходила в Лицее. Ткань цвета горького шоколада, тончайшие кружева — кремовые, золотистые, чёрные. И, конечно, строгий «закатный» крой: с узкой талией, длинной юбкой и неизбежным корсетом.

Я застыла, прикусив губу. Зажмурилась почти что до боли. Все эти шнуровки и шлейфы — это не просто так. Это создаёт в глазах окружающих образ. Мама говорила… Я должна…

Вдох. Длинный, на четыре счёта прочувственный выдох.

Что-то в душе с тихим шелестом надломилось. Наследие. Послушание. Предначертанный путь. Понимание и исполнение должного.

Точно панцирь, который пошёл тонкими трещинами. Точно змеиная шкура, что мучительно, с болью и яростью, сползала с хвоста, открывая существо совершенно новое. Нежное, пока ещё чудовищно уязвимое, с тонкой, чувствительной кожей. Но куда более гибкое и способное к росту. Уже сейчас смертельно опасное.

Наследница… Да катись оно всё под гору да с крутыми подскоками! Пусть кому надо, тот и «наследует»!

Я решительно полезла дальше в глубины огромного шкафа. Наряды для верховой езды и выхода в город. Туники, накидки, хитоны, жакеты, рубахи. Плащ-пенула, парадный плащ-палудаментум. Парадные далматики… Вот.

Я достала платье. Светлое, очень простого кроя, из мягкого домотканого льна. Потрясающего качества ткань, не мнущаяся и при этом отлично держащая форму. По вороту, рукавам и подолу широкими полосами золотое шитьё — мощнейший защитный узор, прекращающий тонкую ткань мало что не в полноценный доспех. То, что и нужно.

Расслабленно, без тени сомнений, я натянула удобную, нигде не давящую и не стеснявшую движений одежду. Приколола на новое место брошь, поправила воротник-стойку. Твёрдо встретила взгляд изучающей меня из зеркала юной, но уже вполне ядовитой змеи.

— Так тому и быть, — сказала самой себе.

Шагнула навстречу своему будущему — и прочь из дворцовых покоев.

Григорий Унтов по прозвищу Лисик, глава Приказа тайных дел и доверенный советник его величества Великого князя, отшвырнул в сторону очередной неудобный отчёт. Слишком опасно доверять эти строки архиву. Папка драматично шмякнулась о стенные панели, листы белой, очень тонкой бумаги разлетелись по кабинету ядовитыми бабочками. Выплеск силы — и они вспыхнули пламенем, а после опали на ковры тонким пеплом.

Вот и чудесно. А с информатором, представившим эти сведения, что прикажете делать? Рийго откинулся в кресле и прижал ладони к уставшим, до рези, глазам.

Мягко тренькнуло малое переговорное зеркальце. Голос секретаря доложил:

— Господин Унтов, агент Шалгу «зажгла» свои очи.

Рийго выдохнул, провёл окутанными силой ладонями ещё раз по лицу.

— Благодарю вас, Лана Лановна. Изображение на зеркало Акке, пожалуйста. И не забудьте про запись.

— Будет исполнено.