— Тогда можно оставить. Регалии лицеистки в них же и уберите. Становитесь в центр. Лицом на север, да, прямо напротив меня.

Старейшина Адигор стоял на одном из лучей начертанной на полу фигуры и быстро, но внимательно читал листы в кожаной папке. Кажется, изучал моё личное дело. Вот бы тоже в него заглянуть, а?

— Постарайтесь расслабиться и думать о своей семье — тех её членах, что вызывают родственные, тёплые чувства. Больше ничего от вас в этом ритуале не требуется. Стойте, не двигайтесь, думайте о близких людях.

Адигор захлопнул папку, не глядя перебросил её ассистенту. Посмотрел мне прямо в глаза. И начал речитатив.

Больше всего это, честно говоря, напоминало горловое шаманское пение. Что-то, навевающее образы лютого холода, белого снега, бега собачьей упряжки. Кто-то вычерчивал углем на плоской сушёной рыбе цепочку знаков, и я всё пыталась их прочитать, но не получалось.

В руках целителя не было бубна, но ритм быстрых ударов ощущался всем телом. Не сразу получилось понять: так бьётся сердце. Старейшина пел, и я не столько слышала, сколько чуяла, как вплетается в песню мои имена. Не Ольха — это, тайное, знали только родители, и называть его ради каких-то сомнительных ритуалов я не собиралась. Нет, Адигор звал дочь Бориса из Белой ветви, дочь Айли из Чёрного камня, звал деву Ольгу — причём звал он не напрямую, а будто бы сквозь меня.

И да. Ощущать этот зов было странно.

Под черепом, где-то там, в глубине, будто бы поднимались волны щекотки. Словно мозг мой был котлом на огне и вот-вот грозился вскипеть. Формировались где-то там, на толстом прогреваемом дне, пузырьки воздуха и стремительно поднимались наверх, заставляя поверхность бурлить и пениться.

Проблема в том, что никаким котлом мозг мой не был! И варить в нём ничего было нельзя! Акх! Да меня ж сейчас просто стошнит. Прямо на расцветающие объёмными, голографическими узорами плиты.

Голос старейшины взмыл оглушительным рокотом. Грянул в крещендо, звоном отдаваясь в крови: Ольга! Ольга! Ольга из Змиевичей, избранная Холодной Водой! Имя гремело под сводами, и что-то во мне эхом пело в ответ. Глубоко, оглушающе, чётко.

Тишина, когда она наступила, была неожиданной и какой-то бессмысленной, что ли. Очень пустой.

Меня шатало. Перед глазами всё расплывалось. Где-то раздавались слова, но я не понимала их смысл, просто повиновалась. Неуверенно вышла за границы рисунка, позволила человеку в чёрном подхватить под локоть, почти волоком потащить куда-то наружу.

Ещё одна толстая, сплющенная из слоистого металлического пирога дверь. Просторная, полная света палата с рядами огороженных ширмами коек. На одной из них, сунув голову под подушку и повернувшись к окружающему миру задом, лежал Михаил. При нашем появлении даже не шелохнулся.

Меня подвели к соседней кровати, усадили. Я какое-то время бессмысленно пялилась в залитое светом пространство, потом задёргалась, заозиралась. Горшок, вазу, что-нибудь… Под нос сунули низкую урну, и я с облегчением опустошила желудок. Правда, он и так был пустой. Рвало меня желчью.

Дали продышаться. Напоили свежей водой. Подождали, пока снова вырвет. Уложили, укутали в одеяло. Оставили в тишине.

Я лежала, невидяще глядя на белую ткань ширмы. Существовала. Дышала. Внутри было странно и гулко. Точно вместо отсутствовавших сейчас в голове мыслей перекликались эхом далёкие, неясные голоса. Говорили, смеялись, плакали и кричали от боли. Настойчиво пытались что-то мне рассказать, спорили, сливались в неразборчивый гул. Постепенно замолкли.

Я ещё полежала немного, уткнувшись лицом в подушку. Затем вздохнула, неохотно села на смятой постели. На тумбочке у кровати стоял графин с водой и стакан. Я выпила один, другой. На середине третьего оторвалась от живительной влаги и отдышалась.

Судя по циферблату, что висел над входом в палату, пролежала я здесь действительно около пары часов. Кровать, где раньше видела Мишку, оказалась пустой. А вот Лида с Димой лежали за соседними ширмами, завёрнутые в одеяла, и признаков жизни не проявляли.

Ладно, у меня тут, похоже, образовалось чуть ли не полдня свободного времени. Надо с толком его использовать.

Достала ежедневник, посмотрела ещё раз на часы. У Сеньи и Сони сейчас шли занятия, дожидаться их окончания я не видела смысла. Написала на странице заметку, что сегодня отправлюсь пораньше домой. Коснулась строк кончиком пальца, вливая силу и отправляя письмо адресатам. Чернила медленно выцвели исчезая. Напоследок полыхнули, показывая, что сообщение благополучно доставлено.

Перед выходом я коснулась мыслью зачарованных шнуров, затянула их, приводя в порядок корсет. Достала из рукава синий с серебром палантин и с каким-то кошачьим, тягучим наслажденьем закуталась. Честно говоря, широченный, тёплый форменный шарф в кои-то веки оказался уместен: меня, похоже, знобило. Бросив последний взгляд на ребят, покинула пустую палату.

Мысли были заняты дорогой до гавани: честно говоря, бродить в одиночестве по уединённым дорожкам мне не хотелось. Надо как-нибудь быстренько проскочить, пока все ещё на уроках…

Сразу за дверью сидела, даже на жёсткой скамье привычно держа идеально прямую осанку, Айли из Чёрного камня. В кремовой далматике с золотыми узорами, в богато расшитом плаще, с косами, перевитыми жемчугом и светлой короной уложенными вокруг головы. Ожидая пациента в приёмном покое амбулатории, она выглядела, точно царица, принимающая послов в дворцовых палатах. Властной, далёкой — и просто нереально красивой.

— Здравствуй, родная, — повернулась ко мне моя мама. И улыбнулась.

«Одна песня» бежала по волнам легко, даже игриво, словно радовалась, ощутив на штурвале правильные, нужные руки. Мама, управляя собственной погребальной ло́дьей, щурилась почти по-кошачьи.

Я сходу, пока не забыла, уточнила пару вопросов. Действительно ли Айли просила Сенью приглядеть за мной? Да, просила. И даже приказывала. За жизнь мою старшеклассница Шалгу отвечает собственной шкурой, но девица эта себе на уме, полностью ей доверять, конечно, не стоит. И я правда могу дружить с Софьей Унтовой? Да, Ольха моя, можешь конечно. Зачем, как ты думаешь, вас в первый же день свели вместе?

Глянув мельком в окно, я отметила, что курс лодьи лежит не в открытые воды, а, напротив, свернул к многочисленным островам и протоком стольного града Алтоги.

— Мы не плывём домой? — спросила я с любопытством.

— Нет, Ольха моя, — благосклонно кивнула мама. — Мне кажется, пришло время показать тебе столицу Края Холодных озёр. Не беспокойся, экскурсий и званых приёмов сегодня не будет. Заглянем в банк, а потом просто поужинаем в тихом месте. Посмотришь с высоты Молчаливой башни на город — и сразу домой. Тебе сегодня нужно как следует выспаться.

Я, слыша эти слова, невольно почувствовала предвкушенье. Дивный город, что каждый день столь таинственно проплывал за бортом, набережными и мостами своими манил просто необычайно. Ну и кушать хотелось, это тоже надо признать. С утра маковой росинки во рту не держала.

«Одна песня» нырнула в проток. Прошла между выступающим мысом, по скалам которого спускались к волнам ступени, и островом, что увенчан был сказочным замком. Крыша и башенки полыхали на солнце ярко-огненной медью. Красиво.

Лодья запетляла в извилистых узких заливах. С двух сторон поднимались причалы, улицы, стены домов. Изгибались над головой высокие горбатые мостики. Наконец судно пристало к берегу — в закрытой бухте, бывшей, кажется, чьим-то частным владением.

Мы поднялись по винтовой лестнице, что отлита была из ажурного чугуна. Нырнули в неприметные двери и тут же оказались в огромном, очень торжественном зале. Чем-то это неуловимо напоминало своды вокзала. Или, может, метро: колонны из хрусталя, серебряные орнаменты — и деловито спешащие люди. Нас с мамой, что характерно, в упор не замечающие.

— Добро пожаловать в центральное отделение Ремесленного банка в граде Алтога, — тихо сказала Айли. — Важно, чтоб ты знала, как попасть сюда, если меня вдруг не окажется рядом. Подойди к любому клерку, назови имя — и получишь доступ к личным счетам. Но, самое важное — здесь ты всегда сможешь попросить о встрече с Илян. Или просто спуститься в Храм-под-Рекой, никого не ставя в известность.