Спрашивать о том, устраивает ли всё Галку, было бессмысленно. Да и, если честно, не особо мне интересно.

— И подумай, пожалуйста, вот над чем. Репутация, о которой мы сейчас говорим, принадлежит не одной твоей маме. Отблеск чести и славы, сколь угодно сомнительный, падает на всю семью целиком. Это коснулось племянниц и сестёр Айли, очертило их судьбы, определило предел допустимого, отношение к ним в новых семьях после замужества. И репутация эта накрывает своим плащом и тебя. Без слов говорит: с тобой так нельзя. Никому. Никогда. С тобой — не позволено.

О! Ну, это. Наверно. Неплохо?

Я сидела, придавленная новым знанием, и пыталась осмыслить, какие ещё неизвестные грани прячут сделанные сегодня открытия. Сильно выбило из колеи то, сколь неожиданным оказалось появление Серафима Сакарова. О кровной мести и коварных врагах мне рассказывали, заставляли учить имена и родовые приметы, к встрече с ними готовили. А вот об этой истории… У меня вообще сложилось впечатление, что родители о ней честно забыли. Потому что была она для них просто — не важна.

Тревожные размышления о котлах и насильно скормленном супе нарушила трель пустого желудка. Я застыла в ужасе, а отец только хмыкнул. Поднял на ноги и погнал наверх, переодеваться для ужина.

В этот самый момент от сумки, брошенной на перилах, скакнула искра. И больно ужалила меня пониже спины.

— Ай!

— Кажется, — с усмешкой заметил Борис, — кому-то дали на этот вечер задание на дом.

— Ну да, — ошарашенно ответила я. — Кое-что прочитать надо. Литература у меня есть, мама давно уже всё купила. Ой!

И дня не прошло, а зачарованный дневник успел сильно меня утомить. Сердце-вещун подсказывало: с книжонкой этой, зело полезной, мы не поладим!

Под раскатистый папин смех я запрыгала по ступеням, осознанным усилием воли выбросив из мыслей всё, кроме поиска необходимых учебников.

Ну, и ужина.

Боя́н Стоу́м из длинной линии ведунов и сказителей Боянов этим утром проснулся под созвездием пра-прадеда Неждана.

Он именно так для себя представлял приливы родовой памяти. Вот есть его собственное сознание, его «я», наделённое жизнью, волей, природой назначенным темпераментом. Оно — как солнце, идущее по небосводу, яркое и неизменное. Определяющее.

Но солнце в пути своём пересекает небесную сферу, разделённую на сектора зодиакальных чудовищ. Вот входит оно, например, в дом Скорпиона, и свойства светила неощутимо меняются. Оставаясь по-прежнему солнцем, память его, и нрав, и реакции отражают, как в зеркале, личность хозяина дома. То есть, того из предков, кто воссиял сегодня в зените внутреннего небосклона.

Говорят, в иных семьях с памятью рода работают совершенно иначе. Мастера отражений спокойно расщепляют сознание на сколько потребно слоёв. Сновидцы скользят между снами и воспоминаниями, точно рыбы в глубоких потоках. Стихийники с духами предков общаются через зеркало пламени. Ну, или сквозь толщу воды. Или слушая песню ветра, неважно.

Бояны так не умели. Не могли по самой сути своей, по исконной роли хранителей древнего знания. Отвернуться от мудрости пращуров, ставить преграды между собою и завещанной предками памятью, означало нарушить традицию. А идущий против семейной традиции очень скоро лишался и силы.

Не говоря уж том, что знания, хранимые памятью крови, сами по себе зачастую имели огромную ценность. Оплачены были некогда большими деньгами. И ещё большей кровью.

Так что, да. Этим утром Боян проснулся под созвездием вредного деда Неждана. Понял это уже по глухому, всеобъемлющему раздражению, что накрыло его в тот момент, как продрал спозаранку глаза.

Бесило всё. И слишком прозрачные, недостаточно зачарованные стёкла в окнах. И дурацкая, не иначе безруким болотником выполненная резьба на спинке кровати — это узоры тут для красоты, что ли, делались? От чего они вообще защитить могут, а?

Вода в кувшине, непонятно из какого источника взятая и кем принесённая. Исподнее, купленное — купленное! Не женщинами рода сотканное! До чего докатились потомки⁈ — у лучших портных стольного града. А ещё…

В общем, сегодня юного сказителя раздражало решительно всё. И буквально распирало от желания со всем миром раздражением своим поделиться. С процентами.

Мишень номер раз подвернулась в лице соседа по комнате. Искрен из Илмари, неплохой, в принципе, парень, буквально переполненный силой, как раз надевал положенный лицеисту широкий шарф.

Синяя, отливающая на солнце сталью ткань отменного качества. Тонкая вязь обережного серебряного шитья. Всё — в родовых цветах Владимира Гневного Сокола, щеголяет выбранными им когда-то знаками. От одного вида проклятой тряпки на плечах урождённого Илмари хотелось плеваться. Ядом.

— Как оно? Удобно носить цвета тех, кто твой род изничтожил? — пропел Боян, сам не зная, кем он был в этот миг: Стоу́мом или Нежда́ном. Но точно сказителем: от гортанных раскатов волшебного голоса по окнам поползла тонкая узорная изморозь.

Искрен замер на миг. Продолжил неспешно прилаживать на положенное место фибулу.

— Смотрю, сегодня тот самый день месяца, да, Боян? Может, отвару хлебнёшь, успокоительного? А то наставников ведь покусаешь. Нечаянно. Они не оценят.

— А тебе значит, самому трав отпить и не требуется? Аль привык уже жить под рукою Владичей?

В имя правителей он почти бездумно вложил несильное, но злое проклятие. И с намёком оскалился в сторону свернувшейся на груди собеседника серебряной змеи-фибулы.

— Понятия не имею о чём ты, — безмятежно улыбнулся сосед. — Род Илмари живёт и здравствует, у нас нет вражды ни с одной из ветвей Владичей. Потомков же князя Владимира мы уважаем и чтим. Как и должно тем, кто живёт в Краю Холодных озёр под защитой их силы.

Боян рассмеялся, и смех его был хриплым, дребезжащим и полным издёвки. Совсем не похож на тот хохот, что мог бы сорваться с губ тринадцатилетнего парня. Скованные морозом стёкла в резонанс задрожали.

Илмари, пользуясь тем, что сосед на мгновенье отвлёкся, стремительно и как-то совсем незаметно оказался вдруг рядом. Боян только и успел, что качнуть корпус в сторону, а с протянутой руки Искрена сорвалась короткая молния. Ударила в основание шеи, поверх обережных вышивок.

Боли не было. Мышцы словно окаменели. Тело застыло, стало заваливаться куда-то вбок. Ну а самое главное — сказителю отказал его голос.

Искрен падающего соученика подхватил, дотащил пару шагов до узкой постели, аккуратно опустил на подушки. Вот жеж, отрыжка ящера! Илмари был на год младше и на добрую голову ниже Стоума, однако управился с ним ловко и быстро, будто вообще не прилагая усилий.

Уложил, закопошился у тумбочки. Под белым от бешенства, обжигающим взглядом, накапал в стакан ровно тридцать три капли зелья. Сперва дал понюхать — чтоб одержимый духом наследственной паранойи сосед понял, что именно ему предлагают. Затем привычным движением зажал нос и влил в горло противное пойло.

Через минуту тело Бояна немного расслабилось, гнев чуть утих. Не совсем, конечно. Но крушить всё вокруг без разбора и мыслей о неизбежных последствиях он уже не спешил.

— Что, полегчало? — с притворной заботой уточнил у соседа Искрен. — Проклинать всех вокруг и глаголом сеять смуту не будешь?

Ткнул в горло пальцами, ослабляя сковавшие тело и силу путы. Боян послал его — в стихах, да с подробным описаньем маршрута.

— Будем считать это благословеньем. На великие подвиги в делах любовных, не меньше! — фыркнул Илмари и всё-таки снял паралич. — От барда такое напутствие дорого стоит.

— Где ты тут барда узрел, придурок? — огрызнулся Боян, потирая шею. — Скальдом б ещё обозвал. Неуч.

— Да, вижу, что полегчало, — кивнул сосед, которого язык не поворачивался называть другом. — Собирайся давай. У нас тренировка, Светозар отговорок не примет. Не успеем отработать до завтрака — на занятиях сидеть будем голодными.

В неотвратимости и серьёзности этой угрозы Боян Стоум за прошедшие с начала занятий несколько дней успел убедиться на собственном опыте. Потому поднялся на ноги и поспешно принялся умываться. Раздражение, бывшее визитной карточкой великого певца и достопочтимого предка Нежда́на, никуда, на самом деле, не делось, но пока что его удалось отодвинуть подальше.