— Сударь…

— Кто настоял на продолжении боя, когда стало ясно: противник собрал в этой точке слишком тяжёлые силы? Кто отдал приказ, зная, что посылает своего соперника и побратима в ловушку?

Чернокосая недобро прищурилась:

— Кот-Баюн, а ведь ты допоёшься!

— Кто настоял, чтобы раненый княжич Белов ушёл в изгнание, оставляя земли свои неприкосновенными и, по сути, бесхозным? В чью казну с тех самых пор уходили с удела торговые пошлины? Поинтересуйтесь на досуге. Наследница.

— Боянов, довольно!

— И ответьте мне, Ольга, дочь Бориса из Белой ветви: как живётся вам под крышей Великого нашего князя? Каков на вкус его хлеб? И когда…

Речь, достойную самого сладкоголосого бога раздора, прервала рухнувшая на плечо ладонь: тяжёлая и почти нестерпимо горячая.

— Прошу вас простить нашего друга, княжна, — натянуто улыбнулся из-за спины сказителя Светозар Пламенный. — Он сегодня слегка не в себе.

Вторая рука, сильная, точно клешня разъярённого краба, больно впилась в ключицу. Быстрый и умелый удар в основание шеи лишил Бояна дара человеческой речи. Искрен со Светозаром выдернули его из-за стола, точно редиску из грядки. Без видимых усилий удерживая на весу, оттащили подальше. Илмари взвалил на плечо, сосредоточенно буксируя к выходу. Ну а Пламенный задержался, раскланиваясь и рассыпая извинения, точно пригоршни жемчуга:

— Право, не стоит обращать на его слова никакого внимания…

— Ну что вы, сударь, это было весьма интересно, — прервала его Ольга из Белой ветви.

Не отрывая взгляда от лица Светозара Сияновича, княжна поднесла ко рту краюху тёплого хлеба. Медленно, с видимым удовольствием от неё откусила. И улыбнулась:

— Я подумаю над сказанными здесь сегодня словами.

Когда на рассвете я шагнула со сходен «Одной песни» на белый мрамор причала, меня уже, почти привычно, ждали. Сенья Шалгу и София Унтова прогуливались у грота, кутаясь от утренней свежести в синие, шитые серебром палантины. Я так до сих пор не разобралась: сама ли Соня, желая сохранить единственную не шарахавшуюся от её браслетов подругу, каждый день ходила к гавани встречать и провожать меня, или же старшеклассница Шалгу честно отрабатывала задание «приглядеть» и таскала её за собой, чтоб всегда была рядом. В любом случае после самого первого, полного впечатлений дня, одной мне ходить по пустынным дорожкам Тихого парка не доводилось.

— Ольга! — нашла меня взглядом дева Шалгу. Соня, обернувшись, приветливо замахала рукой. Я в который раз отметила: ни саму погребальную лодью, ни меня, пока нахожусь на её борту, девочки толком не видят. А это очень непростые девочки. Я на практике убедилась: заметить они могли многое.

— Здравствуйте!

Я на ходу поклонилась и привычно уже заняла оставленное для меня меж ними место. Соня, так же привычно, подхватила под локоть, воркуя что-то о предстоящих уроках. Мы неспешно повернули в направлении главного корпуса.

И была бы эта утренняя прогулка по дорожкам дворцового парка чинной, приятной и благостной, точно на картинке, изображающей жизнь юных аристократок, если б не ворвался в неё вдруг совершенно неуместный и непредвиденный революционер:

— Белова!

Пионер Дима налетел на меня, пылая праведным гневом. Не менее ярко пылал и одетый вместо форменного палантина вызывающе алый галстук. Голенастая фигура, мятая одежда, всклокоченные волосы. Кто-то явно с утра вскочил и рванул наводить справедливость, второпях позабыв о расчёске и свежих носках.

Двух других девочек поглощённый переживаниями борец за свободу не заметил. Или просто не счёл нужным приветствовать.

— Белова, ты — княжна! — яростно обвинил он. Тон, выражение лица, пафосно указующий перст — всё было преисполнено пролетарского праведного негодования. — Ты — из этих! Из местных царей. Из Владичей!

Я почувствовала, что брови мои почти против воли поднимаются в изумлении:

— Кузнецов, — медленно произнесла, — ты что, совсем с другими учениками не общаешься? Я в последние дни — главная звезда школьных сплетен. Причём именно потому, что «из этих, из Владичей». Надо было очень постараться, чтобы ничего не услышать.

Красное от возмущения лицо резко, неровными пятнами побледнело. Кулаки пионера Димы сжались, глаза загорелись уже нешуточной злобой.

— Я сам решаю, с кем и когда говорить! — прошипел он. — А ты. Мне. Соврала!

Так, это становилось уже утомительным. Я надменно вздёрнула подбородок.

— Кузнецов, ты забываешься, — сообщила сухо. — Думай дважды, прежде чем бросаться подобными обвинениями. Я при встрече представилась именем, к которому привыкла с рождения. Абсолютно правильным, тем, под которым во всех документах записана.

— Да ты специально молчала!

— Вы, сударь, если память не изменяет, так и не назвали ни разу ни фамилии своей, ни отчества, — перешла я на более формальный стиль общения.

— Ты должна была…

Нет, ну это уже ни в какие ворота!

— Так извольте же предъявить долговую расписку, где подробно перечислено всё, что я вам должна!

Кожу затылка и шеи вдруг окатило ощущением ледяного и мокрого — будто кто-то плеснул на меня холодной водой. Дима в тот же миг закашлялся и зашатался — ему, судя по всему, сенсорная оплеуха прилетела сильнее и жёстче. Плавным движением выходящего на боевую позицию броненосца встала между нами Сенья Шалгу.

— Сударь, — с мягкой улыбкой обратилась она к пионеру Дмитрию, — остыньте, подумайте. Вспомните, где вы. С кем вы.

Кузнецов от доброго взгляда чародейских чёрных очей аж попятился. Всё же есть в парне чутьё. И сила есть. Мозгов только вот не хватает.

Дима пару раз глубоко вздохнул. Встряхнулся, будто мокрое что-то пытался высушить. Дёргано, но вполне правильно поклонился.

— Приношу свои извинения, — сквозь зубы сказал он. — Я погорячился и был поспешен в суждениях. Прошу объяснить мне, где был неправ. Сударыня.

Соня рядом со мной рвано выдохнула, морщась, потёрла висок: накал бушующих слишком близко эмоций явно был для неё некомфортен. Я, заметив мученья подруги, тоже вздохнула и представила своё раздражение в виде шарика, из которого выпускают воздух. С громким и немножечко неприличным звуком, с выписыванием над дорожкой реактивных восьмёрок и кренделей, с падающей на плиты нелепой резиновой тряпочкой. Когда образ сформировался — ярко, в цвете, в деталях, с совершенно неуместным в этом парке и мире запахом — я уже полностью успокоилась.

Милый светский бойкот, устроенный в последние дни учениками Лицея для княжны Белой ветви, заставил по-новому оценить тех, для кого все эти придворные танцы не имели значения. В том числе и назначенных судьбой (и администрацией) одногруппников. Так что да. Я делала вид, что не замечаю вранья Михаила, с его тайнами, умолчаниями и несообразностями, помогала с причёской радиоактивной бешеной Лидии — и терпела, в определённых пределах, революционный пыл Димки.

Сейчас тоже пожала плечами:

— Никто и не думал нарочно скрывать от вас что-либо, Дмитрий. Я не так давно узнала о том, кто мои предки. Титул княжны всё ещё непривычен, да и не значит он ничего. Обычная светская вежливость.

— Как так «не значит»⁈

Я наградила это неиспорченное дитя коммунизма снисходительным взглядом:

— Княжна, если по книгам этикета смотреть — это дочь или сестра удельного князя. То есть того, кто контролирует обширные земли и может не только хвастать правильной кровью, но имеет реальную, неиллюзорную власть. Полвека назад удел Белых князей превратился в выжженные голые камни. Отец мой ничем там не правит, и править не может, — о существовании братьев я и вовсе без нужды заикаться не собиралась. Кто знает — тот знает, а остальным это знание и не требуется. Пусть галчата растут спокойно и тихо. Без навязчивого чужого внимания. — Титул княжны в моём случае просто формальность. Он ничего не даёт и ни на что не влияет.

— Не совсем так, — медленно, будто пробуя слова на вкус, сказала старшеклассница Шалгу.