Дрожащими руками я касаюсь горла.

Мои глаза расширяются от шока. Жабры. Конечно, у меня есть жабры. Но остались ли у меня легкие?

— Дыши, — говорит тень Сейбла, и в его голосе слышится требование. — Просто дыши. Медленно.

Наши взгляды встречаются, когда сеть резко дергается, вытаскивая меня из моря целиком, и вода тяжелыми потоками стекает с моего тела. Грудь снова спазматически сокращается, пока я пытаюсь вдохнуть воздух в легкие, которые теперь кажутся такими чужими, такими бесполезными. В поле зрения появляется палуба. Из-за нехватки кислорода голоса вокруг становятся далекими и искаженными. Они с силой перетаскивают меня через леера, мой хвост, тяжелый и безжизненный, волочится следом, пока истощение проникает в самые кости.

Зрение меркнет, и я заставляю себя открыть глаза.

Сейбл стоит у грот-мачты; трое мужчин удерживают его, вцепившись в плечи и руки, пока он отчаянно бьется, пытаясь вырваться. Его кожа в полосах крови, и даже отсюда я вижу, как часто и тяжело вздымается его грудь. Он выкрикивает мое имя, снова и снова, и весь мой мир сужается до него.

До его серых глаз, напоминающих море перед сильным штормом. До его голоса, лишенного привычной властности и уверенности, пока он борется с пленившими его людьми. Отчаянный. Мой взгляд замирает на его лице, на напряжении, прорезавшем каждую черточку, на темных волосах, что обычно лежали на голове короной, а теперь прилипли ко лбу, пропитанные кровью.

Они волокут меня прочь от него. Каждое движение отзывается во мне толчком, но боль едва ощутима на фоне удушающего отсутствия моря. Его взгляд не покидает мой, даже когда расстояние между нами растет, а они тащат меня к сходням, соединяющим два корабля.

— Я найду тебя!

Его голос ломается на этом обещании, звук прорезает туман, сгущающийся в моем сознании. Его тень жмется совсем рядом, прилипая к моему боку, но когда я пытаюсь протянуть к ней руку, пальцы не слушаются. Тьма наступает, пожирая последние осколки света и звука.

Последнее, что я вижу — это его лицо: не того человека, которого держат руки охотников, а ту тень, что выбрала меня и до сих пор отказывается отпускать.

Из последних сил я кричу, и этот звук вырывается из груди — напряженная, почти скрипучая нота, разносящаяся эхом по пещере.

Затем всё исчезает.

Боль выбивает воздух из легких, а сухость стягивает кожу, заставляя нежную поверхность моей чешуи твердеть и ныть.

Я не помню пути сюда.

Остались лишь фрагменты — разрозненные куски без порядка и смысла. Воздух был удушающим в трюме корабля, где они держали меня в тесной клетке, словно беспомощную рыбу. Они время от времени небрежно плескали на меня соленой водой, едва ли достаточно, чтобы поддерживать жизнь. Влага испарялась слишком быстро, и я несколько раз была на волосок от смерти, спасаясь лишь благодаря кружкам воды, которые они выливали на меня.

Я всегда представляла день своей трансформации самым счастливым днем в жизни, и, по правде говоря, никогда не переставала цепляться за эту надежду. Какое-то время, совсем недолго, так оно и было. Тот самый первый проблеск, та блаженная боль, вид мерцающей чешуи — всё это ощущалось как начало моей настоящей жизни.

Но, возможно, это было началом конца.

По мере того как сознание проясняется, я всё острее чувствую неестественное напряжение, тянущее всё тело. Веревки врезаются в плоть на запястьях, делая любое движение невозможным. Но именно сама поза посылает волны боли, разрывающие меня изнутри.

Я вишу вниз головой. Давление мгновенно концентрируется в черепе, а мой хвост, закрепленный где-то сверху, принимает на себя весь мой вес. Каждое крошечное движение отзывается агонией во всей его длине.

Сквозь боль доносятся голоса: одни близко, другие — глухо и далеко. Обрывки разговоров достигают меня, обсуждая цены и стоимость товара. Я заставляю себя открыть глаза шире, игнорируя резкий протест пересохших век. Глубоко внутри я уже знаю, что меня ждет. Для сирены в человеческих руках всегда был только один финал.

Рынки.

Я снова на Аурелите.

Прилавок напротив, как и все остальные, расположен на деревянной платформе, возвышающейся на толстых сваях. Под ним море отступило, обнажив широкую полосу морского дна. Рыба разложена неровными рядами, их тела распороты, обнажая бледную окровавленную плоть. Их стеклянные глаза смотрят в пустоту, не видя ничего, а рты застыли в немом протесте. Между ними лежит хвост сирены, его рваный край почернел там, где кровь уже начала сворачиваться.

Мой желудок яростно сжимается. Я давлюсь кляпом, глубоко засунутым между зубов, разрывая раны в горле, которые едва успели затянуться. Я думаю о той сирене, которой принадлежал этот хвост, и о том, нашла ли она хотя бы покой в морской пучине перед тем, как всё закончилось. Мое тело содрогается, натягивая веревки — не только от того, что сделали с ней, но и потому, что я понимаю: это именно то, что они уготовили мне.

Голос прорезает туман моих мыслей.

— Ну, ты только посмотри на это?

Я заставляю глаза сфокусироваться на двух фигурах передо мной, стоящих у основания прилавка, их сапоги широко расставлены на влажном дереве. Я узнаю этот голос где угодно.

Гримсбейн, Крыса.

Он выглядит в точности как в моих воспоминаниях: похожий на старого, слизистого угря, покрытого слоями потертой кожи. Его глаза опускаются, встречаясь с моими, и мерзкая улыбка расползается по его лицу, обнажая кривые желтые зубы.

— Долго же ты добиралась, — говорит он, явно довольный собой.

Рядом с ним стоит другой охотник, которого я знаю не хуже — шире в плечах, но такой же омерзительный. Его взгляд медленно скользит по моему телу, останавливаясь на веревках, которыми привязан мой хвост.

Ярость колышется под кожей, и я сжимаю руки в кулаки. Они охотились на меня всю мою жизнь, по всему этому проклятому морем острову, и мне всякий раз удавалось ускользнуть. Полагаю, у меня было достаточно практики. Но теперь они стоят здесь, глядя на меня так, будто я для них — не более чем чешуя и кровь. Деньги.

Странно, как раньше моя сирена была отдельной, темной частью меня, где-то глубоко внутри, где я держала ее взаперти. Теперь она живет в самом центре моего существа, ее присутствие вплетено в каждое мое волокно. И что самое важное — она не отшатывается от мужчин, стоящих передо мной. Я хочу, чтобы они сдохли на дне морском, где их тела будут отданы во власть времени и приливов, пока от них не останется ничего, что когда-либо касалось меня.

Охотник переминается с ноги на ногу, с беспокойством наблюдая за тем, как меняется мое выражение лица.

— Держим ее до темноты, — говорит он, и его тон становится серьезным. — Если кто-то сделает стоящее предложение, продадим целиком. А если нет… — Его взгляд на мгновение скользит по хвосту, выставленному напротив, а затем возвращается ко мне. — Всегда есть и другие варианты.

Второй кивает.

— Хотя чешуя стоит дороже, пока она свежая, — бормочет он. — И кровь тоже, смотря в какой день…

Их разговор становится невнятным, когда мой взгляд опускается на их грудные клетки, где ровно бьются сердца, качая кровь. Я знаю: моими когтями я могла бы вырвать их одним чистым движением. Это не потребовало бы больших усилий. В своей ослепляющей ярости я могла бы даже подумать о том, чтобы съесть их, как это делают сирены темных вод, сделав исключение для этих отвратительных подобий людей.

Позади них кто-то привлекает мое внимание.

Фигура задерживается у прилавка напротив, закутанная в плащ, который ниспадает с плеч длинным, струящимся водопадом глубокого изумрудного цвета; ткань поглощает свет, вместо того чтобы отражать его. Она ждет, словно понимает, что внезапное движение привлечет ненужное внимание. Что эти люди — одни из самых опасных здесь.

Затем она поднимает голову.

Тихий вздох вырывается из моего горла, но он полностью поглощается тканью кляпа.