Мы добираемся до орлоп-дека, где ряды гамаков тихо раскачиваются в такт движению корабля. Еще одна лестница ведет нас дальше, в сам трюм. Здесь запах становится еще тяжелее. Ящики, помеченные мелом, громоздятся до моего плеча и выше. Вода с шумом бьется о корпус, близко и размеренно, словно море прижалось ухом к дереву, чтобы прислушаться.

— Здесь, — говорит он и заводит меня за груду бочонков. Поверх балки наброшен рваный парус, образуя некое подобие шалаша. Это может сработать. Любому проходящему мимо пришлось бы очень постараться, чтобы заметить здесь кого-то.

— Спасибо, — шепчу я, одаривая его еще одной быстрой улыбкой. — Не думаю, что нас кто-то видел.

— Надеюсь на это, — отвечает он со слабой улыбкой, хотя голос его дрожит.

Я позволяю гулу стать теплее и меняю мелодию, придавая ей форму чего-то легкого, что мягко оседает у него в голове.

— Ты не видел меня, — говорю я ему. — Если кто-то спросит, палуба была пуста. Ты никогда не был здесь.

Его кадык дергается, когда он сглатывает.

— Палуба была пуста, — повторяет он. — Меня здесь никогда не было.

— А теперь иди, — говорю я, тщательно выбирая слова. — И не возвращайся, если нет крайней необходимости.

Он кивает, хотя его взгляд задерживается на мне еще на мгновение, словно он борется с магией. Затем он разворачивается и лезет наверх, и полоска света расширяется, а затем закрывается и исчезает вовсе, когда люк с щелчком встает на место.

Я остаюсь одна, слушая биение сердца корабля: скрип бревен в неритмичном такт, каждый глухой удар отдается по всему корпусу.

Скорчившись под парусом, я прижимаю колени к груди. Гул затихает, становясь не более чем призрачным вздохом. На языке всё еще чувствуется соль, а за глазами начинает нарастать тупая, пульсирующая боль. Мать никогда не учила меня ничему, кроме этого — одной ноте, чтобы склонить, и другой, чтобы успокоить. Никаких уроков о более глубоких песнях, на которые откликается море, или песнях, толкающих людей бросаться со скал. Неудачно, что и говорить.

Прежде чем я успеваю закрыть глаза, чтобы уснуть, по палубе начинают барабанить сапоги. Мужчины переговариваются, словно в спешке, и всё это время шторм, которым славится Море Корон, продолжает рокотать вдали вокруг острова. Я медленно сажусь, пытаясь разобрать, о чем они говорят.

— Всех наверх! — раздается голос сверху. Голос грубый, от него у меня по спине бегут мурашки. Только человек, наделенный властью, может отдавать такие приказы. Либо капитан, либо старпом. — Приготовиться к отходу.

— Готово к отходу! — отвечает матрос где-то у лееров.

— Отдать носовые! — командует капитан, его голос приближается.

— Носовые отданы!

— Отдать кормовые!

— Кормовые отданы, капитан!

— Травить носовой шпринг!

— Травлю!

— Стоп, — капитан говорит теперь тише. Команда замолкает, ожидая.

— Отдать шпринги!

— Шпринги отданы!

Канаты хлопают по воде, тяжелая веревка стонет под натяжением. Корпус отходит от свай, и корабль подо мной медленно подается. Я упираюсь ладонями в мокрые доски. Сердце бьется чаще, а мысли путаются.

Я была права. Они действительно покидают гавань. В этот шторм. Посреди ночи. Неужели они совсем безумны? И всё же, если они держат путь к другому острову — или другому морю — это может стать моим шансом. Что угодно лучше, чем Аурелит. Это может быть побег. А может — смерть, если меня найдут.

— Взять рифы на марселях! Отдать марсели! Выбирать шкоты! — лает голос сверху. Его тяжелые шаги останавливаются прямо над моей головой. Я не знаю, что означают эти команды, знаю лишь, что команда отвечает на них со скоростью, достойной восхищения.

Происходит резкий рывок, когда паруса надуваются ветром. Бочонки смещаются, один с глухим стуком падает на палубу, и весь корабль жалобно скрипит, начиная движение.

— На реи! — отрывисто бросает капитан. — Заставьте её лететь. Держим курс на Глим.

— Есть, капитан! — вторит команда, с готовностью принимаясь за дело. Мы действительно покидаем гавань Канторы. Я сглатываю, чувствуя, как внутри нарастает паника. Я слышу ритмичный плеск воды о корпус, и на мгновение мне кажется, что я воображаю себе мелодию, которая начинается тихо где-то у носа корабля. Но вот к ней присоединяется второй голос, затем третий, пока доски палубы не подхватывают её, передавая вибрацию сквозь ребра корабля. Они что — поют?

Эй, тяни, парни, чист причал,

Эй, тяни, ветер путь нам дал,

Эй, тяни, не смотри назад,

Там, где мрак — не только шквал.

Налегай и держись за снасть,

Солнце скрылось — теням во власть.

Эй, тяни — курс держи в узде,

Счет не тварям, а по руке.

Гармония становится такой плотной, что у меня зубы начинают дрожать. На последней строке вступает низкий голос — из тех, которому не нужно быть громким, чтобы ему подчинялись. Он проскальзывает под остальными, окрашивая аккорд в мрачные тона. Я знаю, что это капитан, даже не видя его. И я также знаю, что только люди, призванные морем, поднимают черные флаги. Мои ранние подозрения подтвердились.

Пираты.

Когда на палубе снова воцаряется тишина, скорость растет, и вода с шумом бежит вдоль бортов корабля. Я подтягиваю парус ближе к телу, надеясь, что это хоть немного меня согреет. Я слишком устала и слишком замерзла, чтобы размышлять о том, куда мы направляемся или что такое этот «Глим», за которым они следуют. Утро не принесет мне спокойной гавани.

Утро принесет открытую воду, пиратов над головой и полную безысходность.

Всю ночь я не закрывала глаз.

После того как они поставили паруса, команда снова притихла — по всей видимости, вернувшись в свои каюты. Судя по храпу, некоторые даже спят на орлоп-деке прямо надо мной. Время от времени я слышу, как один матрос что-то бормочет другому, вероятно, при смене вахты, или до меня доносится смех сверху. Ночь тянется бесконечно, поэтому я испытываю огромное облегчение, когда тонкий клинок света просачивается сквозь люк орлоп-дека. Я провела всю ночь, свернувшись на жестких досках под наброшенным парусом, постоянно меняя положение, так как любая поза отдавалась болью в костях, не давая отдохнуть. И, клянусь морем, здесь ужасно пахнет. Я не знаю, что они хранят в трюме, но этот запах гнили невыносим.

Желудок скручивает от воспоминания о последнем приеме пищи. Последним, что я ела, был инжир, украденный вчера утром с рыночного прилавка. Я морщу нос, раздумывая, стоит ли рисковать в поисках чего-нибудь съестного. В какой-то момент мне всё равно придется покинуть свое убежище. Я могла бы попросить того мальчишку время от времени приносить мне еду, но это подвергло бы меня опасности. Я даже не уверена, хватило ли моего гула, чтобы он сохранил мой секрет, или же действие магии скоро сойдет на нет. Я не могу отделаться от мысли, каково это — прийти в себя и осознать, что твоя воля тебе не принадлежала. При этой мысли что-то внутри меня сжимается.

Мучимая голодом, я поднимаюсь и оглядываюсь из-за бочонков. Упираясь ладонями в доски, я на цыпочках пробираюсь к бочкам. Я прищуриваюсь, пытаясь разобрать завитки букв на дереве, но вскоре сдаюсь. Стыд колет сердце оттого, что я не умею читать, хотя моей вины в этом нет. Мать научила меня кое-чему до того, как стая меня бросила, но пара слов сейчас не великая помощь. Я вздыхаю, решая довериться обонянию. Воздух вокруг первой бочки ничем не пахнет, поэтому я испытываю удачу со второй. После каждого движения я оглядываюсь на лестницу и задерживаю дыхание, чтобы никто не услышал меня, а затем осторожно снимаю крышку и заглядываю внутрь.

Вода.

Я шепчу короткое «спасибо» морю и пью несколько пригоршней из сложенных ладоней. Прохладная влага скользит по горлу, с каждым глотком утоляя сухость. Я уже собираюсь напиться вдоволь, когда сверху раздаются тяжелые шаги, которые внезапно стихают.

— Найтгласс, — доносится сверху голос, пробиваясь сквозь настил. Сапоги застучали по палубе — матрос, которого позвали, поспешно направляется на зов.