— Капитан.

— Можем ли мы идти... — остальное поглощает дерево. — ...Интермария... шторм...

Балки надо мной скрипят. Я прижимаюсь к бочке, пытаясь спрятаться, сердце колотится.

— ...течения... против нас, — отвечает Найтгласс, его слова долетают обрывками. — Море... разорвет нас на части.

Наступает тишина.

— Капитан... каковы приказы? — спрашивает другой голос, делая акцент на титуле, чтобы я точно услышала.

Пауза длится достаточно долго, чтобы у меня сжалось сердце. Затем говорит капитан, его голос властный, но спокойный — сдержанный.

— ...следовать... за этим чертовым Глимом.

Холод пробегает по моей спине. Если они решат идти через Интермарию, корабль обречен. Интермария — это место, где встречаются два моря, постоянно борясь за первенство. Результат — сильные течения и, пусть реже, но вполне реально — водовороты, которые проглатывают корабли целиком. Только те, кто живет под водой, знают безопасный путь. Мысль о том, что я заперта здесь, внизу, пока корабль тонет, заставляет мой желудок сжиматься от ужаса.

— Ты погубишь нас всех, Сейбл, — выплевывает сомневающийся, достаточно громко, чтобы я услышала. — Глим исчез. Мы не знаем, верный ли это путь.

— Для тебя — «капитан», Эш, — отвечает он, его слова остры, хотя до меня долетает лишь часть фразы. — ...что нам терять... если не последуем за ним... море заберет нас...

Палуба стонет под их шагами. Я должна знать, что они говорят. Прежде чем я успеваю себя остановить, я двигаюсь, поднимаясь по лестнице так тихо, как могу, пока не останавливаюсь прямо под люком. Здесь голоса звучат отчетливее.

Капитан — Сейбл — понижает голос:

— Если ты намерен поднять бунт против моих приказов, то говори прямо сейчас. Я с огромным удовольствием посмотрю, как ты прогуляешься по доске. А до тех пор — подчиняйся.

Шаги наконец удаляются, затихая, и я выдыхаю воздух, который, как оказалось, задерживала всё это время. Мышцы ноют от напряжения. Я спускаюсь как можно осторожнее и на ощупь пробираюсь к своему укрытию.

Внезапно боль пронзает мою правую ступню.

Я прикусываю губу, чтобы не закричать, сжимая зубы, и наклоняюсь, чтобы посмотреть, в чем дело. Ржавый гвоздь проткнул стопу насквозь. Кислотный приступ тошноты подкатывает к горлу, грозя вырваться наружу. Никогда раньше я не испытывала такой жгучей, неистовой боли. Мои руки дрожат, когда я хватаюсь за дерево для равновесия, и каждый нерв кричит от вторжения железа.

Слезы застилают глаза, когда я заставляю себя высвободить ногу. Звук, с которым плоть отлипает от металла, влажный, и от боли меня едва не сбивает с ног. Кровь выступает быстро, горячая на коже, она течет по пальцам и расплывается лужицей на досках. Я прижимаю ладонь к ране, прерывисто дыша. Я считаю до десяти, так, как учила меня мама, готовясь к тому, что она потянет меня под воду.

Медленно, хромая, я ковыляю обратно к своему укрытию, волоча поврежденную ногу и оставляя за собой блестящий красный след на досках. Я сжимаю зубы и оглядываю трюм. Мне нужно остановить кровотечение. Срочно. Прижечь рану я не могу, и у меня нет под рукой алкоголя, чтобы обеззаразить её. Мой единственный выход — давящая повязка из любой ткани, до которой я могу дотянуться. Я хватаюсь за свободный край паруса и отрываю кусок, грубая ткань впивается в ладони, затем я отрываю полоску своими острыми клыками. Они не такие острые, как у настоящей сирены, но достаточно хороши, чтобы разрезать ткань и кожу.

Я упираюсь в бочонок и обматываю полоску ткани вокруг ступни. Раз. Два. Я затягиваю её так туго, что пульсирующая боль начинает биться в такт с моим сердцем, и заправляю свободный конец под повязку, чтобы зафиксировать её. Еще одна слеза катится по щеке, пока я сползаю спиной вниз по штабелю бочонков, и неровное дерево царапает кожу вдоль позвоночника. Я держу руку на повязке и закрываю глаза, пытаясь собраться с силами.

Я открываю глаза и смотрю на оставленные мною улики — багровый след, который я оставила на темных деревянных досках. Если кто-то спустится сюда и заметит эту кровавую дорожку, мне конец. Хуже того: как только пираты поймут, кто я такая, меня выбросят за борт или продадут на рынке еще до рассвета. А там не убивают быстро. Они методично выщипывают чешую, одну за другой, инструментом, который называют «флейтой», а затем складывают её в те мерзкие маленькие мешочки на продажу. Я видела следы жизни на досках в Канторе и ведра с отходами, которые выливали в море.

Возможно, они не будут торопиться, подвергая меня пыткам, убивая медленно — так, как, по их мнению, большинство сирен любят поступать с ними. Им будет плевать, что я не совсем одна из них. Что я никогда не убивала — и никогда не собиралась. У каждого пирата кто-то погиб от рук сирены. Я знаю, что мой отец — точно.

Но я не могу лгать самой себе. Этот голод существует. Он течет по моим венам и обретает форму в моих снах. Версия меня, которую я не узнаю, тянет мужчину под волны, разрывает его на части, приносит его в жертву морю. Я содрогаюсь при мысли о чем-то столь жестоком, столь не похожем на меня, и еще сильнее прижимаю ладонь к все еще кровоточащей ноге.

Я бросаю взгляд на ступени, ведущие к орлоп-деку, взвешивая варианты, когда люк с грохотом распахивается и кто-то врывается внутрь. Спускается прямо в трюм, где тяжелый, металлический запах моей крови висит в воздухе. Где я сижу, сгорбившись, отчаянно пытаясь стать еще меньше. Мое тело цепенеет, я проглатываю желчь при мысли о том, что меня обнаружат в таком состоянии.

— Плотник, лучше отрабатывай свой хлеб! Залатай мой корабль, пока мы не вошли в сильное течение! — гремит сверху капитан.

Я задерживаю дыхание, страх снова захлестывает меня, когда я смотрю на угрозу прямо перед собой. Плотник шагает к поврежденному участку корпуса с ведром в руке, что-то бормоча под нос, слишком поглощенный работой, чтобы заметить меня, съежившуюся в тени между бочонками. Он опускается на колени возле трещины в борту, погружает руку в ведро и начинает заталкивать внутрь грубую, волокнистую массу. Пакля, если я не ошибаюсь. В более спокойные времена я могла бы восхититься скоростью и уверенностью его движений. Он оборачивается, вероятно, замечая еще одну пробоину. Я замираю, дыхание исчезает из легких, когда его взгляд скользит по моему убежищу. На мгновение его кустистые брови сдвигаются к переносице, словно в голову пришла какая-то странная мысль, но затем, к счастью, он возвращается к своей работе.

Он меня не заметил. Но это лишь вопрос времени.

Когда я убеждаюсь, что он снова полностью поглощен починкой корпуса, я собираю подол платья в одну руку и поднимаюсь. Мир плывет перед глазами, когда я переношу вес на раненую ногу, и я проглатываю крик, рвущийся из горла, перенося опору на другую ногу, в то время как пальцы впиваются в край ящика неподалеку.

Он всего в нескольких шагах, на коленях у пробоины. Если он повернется до конца, если сделает два шага влево, он увидит кровь. Кровь сирены. На досках между нами темное пятно блестит в скудном свете, пробивающемся сверху. Я должна сбежать сейчас же.

Лестница может увести меня наверх, прочь от него. Но я должна быть осторожна, чтобы звук моих шагов не выдал меня. Волны с силой бьются о дерево корабля, грозя разрушением. Если я буду двигаться в такт волнам, есть шанс, что их шум заглушит мой. Когда следующая волна с гулом ударяет в борт, я срываюсь с места.

Боль, пронзающая меня, лишь подталкивает вперед, каждый шаг совпадает с пульсацией моря. Волна. Шаг. Волна. Шаг. Я выскальзываю из-за бочонков и достигаю лестницы. К тому времени, как я добираюсь до верха, мои ладони взмокли от усилий. Вглядываясь в проем, я различаю несколько фонарей, подвешенных к балкам, их тусклое сияние едва разгоняет тьму. Гамаки лениво покачиваются между ними, но никого из пиратов в них нет. Я приподнимаю подол и спешу вглубь брюха корабля, звезды мелькают на периферии зрения, истощение и боль тенью следуют за каждым моим движением. Шаги отдаются эхом где-то позади, но я не смею оглянуться. Обернуться — значит замедлиться. Значит дать себе повод для паники.