Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти наверняка вонзаются в кожу, но я потеряла всякую чувствительность. Горячая жидкость течет из носа, пачкая губы. Я сразу узнаю привкус железа. Кровь.

Он велел мне спасать его команду в первую очередь. Но я больше не буду следовать его приказу. Я не стану спасать тех, кто голосовал за мою смерть, раньше тех, кто был ко мне добр.

— Найтгласс, — говорю я, и мой голос снова звучит ровно. — Ты следующий.

Сейбл не протестует, как и остальная команда. В конце концов, он отец Ларка.

Найтгласс на мгновение выглядит растерянным, но, бросив взгляд на сына, делает шаг вперед.

Я коротко улыбаюсь ему, а затем вытираю кровь тыльной стороной ладони.

— Не переступай черту ради меня, дева, — говорит Найтгласс. — Моя тень ушла слишком далеко.

— Не волнуйся, — отвечаю я. — Я ее найду.

Когда я снова начинаю свою песню, пещера впитывает её целиком и даже больше. Ради него и ради Ларка я снова протаскиваю тяжелые канаты сквозь себя. Тень Найтгласса появляется в поле моего зрения, и я фокусируюсь на ней, а затем на Ларке, чтобы напомнить ей, за что она должна бороться.

Найтгласс каменеет, его лицо искажается от агонии, когда тень тянется к нему.

Я удерживаю ноту, вкладываю в неё приказ, пока палуба не начинает раскачиваться под моими ногами. Края его тени остры, и я чувствую, как она ищет брешь в моем контроле.

Тень сопротивляется, но в конце концов сдается. Она влетает в него так быстро, что он задыхается от немого звука, хватаясь руками за грудь. Ларк тут же бросается к нему, обвивая отца руками.

Рука Сейбла ложится мне на талию, его пальцы тверды и теплы на моем теле.

— Ты дрожишь, — шепчет он, и эти слова предназначены только для меня.

— Я в порядке, — выдавливаю я, но слова скребут по связкам.

Его хватка чуть усиливается.

— Тебе нужен перерыв.

— Нет, — цежу я сквозь зубы, не отводя взгляда от очереди, которая всё еще кажется бесконечно длинной. — Мне нужно больше соли.

Через мгновение на меня выливают ведра ледяной воды. На голову, грудь, руки, спину. Соль мгновенно проникает в кожу, подпитывая мою силу.

Теперь передо мной стоит Грим, слегка опустив голову в ожидании боли. Вблизи он выглядит еще хуже, изможденным. Его тень едва касается пяток, натянутая, тонкая и беспокойная.

Я делаю глубокий вдох, стараясь сохранять равновесие. Холод обостряет зрение, и моя песня прорывается наружу, вибрируя в груди, прежде чем наполниться воздухом.

Тень Грима отшатывается.

Она сражается яростнее остальных, скребет пальцами по палубе, ударяясь о доски. Когда мои колени готовы подкоситься, Сейбл поддерживает меня, положив руки на бедра.

Он такой теплый, такой надежный у меня за спиной — он якорь, который держит меня крепче, чем любая соль.

— Ты должна прекратить, — шепчет он мне на ухо, снова сжимая меня.

Я игнорирую его.

Когда тень Грима влетает обратно в него, меня пронзает такая острая боль, что я чуть не слепну. Тьма подступает к глазам — теперь это не тень, это мое тело, которое сдается.

Я пошатываюсь, мир меркнет.

А затем тьма раскалывается.

Оглушительный треск разрывает воздух. Дерево взрывается у борта, щепки впиваются мне в икры, а фонарь рядом разбивается вдребезги. Снова выстрел, еще ближе.

— Ложись! — кричит кто-то.

Человек передо мной дергается — там, где секунду назад стоял Грим, его тело отбрасывает назад, будто невидимой рукой. Он оседает бесформенной кучей, кровь уже растекается по доскам.

Выстрелы.

Мир кренится, когда Сейбл валит меня на палубу. Я ударяюсь о доски с глухим стуком, его тело накрывает мое. Что-то с визгом проносится над нами и с грохотом вонзается в грот-мачту.

Сила, которую я удерживала, дрожит, мой голос обрывается на полуслове, когда на нас сыплются древесные щепки.

— Оставайся здесь, — отрезает он, не зло, но властно. — Не двигайся. Не пой.

— Но тени…

— Риса! — рявкает он, заталкивая меня за одну из уцелевших мачт, прежде чем выхватить свою длинную абордажную саблю. — Ты сделаешь так, как я сказал.

Весь мир сужается до него. До того, как дрожат его руки, несмотря на стальной голос. До страха, который он больше не пытается скрыть. Мое зрение затуманивается, боль пульсирует там, где истощение уже выжгло меня изнутри. Этого слишком много.

Я киваю.

Сейбл с облегчением выдыхает, затем прижимается своим лбом к моему.

— Не двигайся, — шепчет он, теперь уже тише. — Я вернусь за тобой.

Затем он исчезает.

Сталь сверкает, когда он отступает от меня, выкрикивая приказы, которые прорезают хаос боя. Когда я выглядываю из-за мачты, он уже сцепился с одним из нападавших.

Они взяли корабль на абордаж с помощью досок и крючьев. Клянусь морями, как мы могли их не заметить? Они должно быть подкрались, используя тьму как укрытие. Я никогда не думала, что кто-то последует за нами сюда, в чрево моря. Что само море вообще позволит им пройти.

Я сжимаюсь в комок за мачтой, прижав руки ко рту, пока звуки битвы нарастают вокруг меня. На палубе тени исчезли. Стоило моей магии прерваться, как они пропали.

Прямо рядом со мной чье-то тело с глухим стуком ударяется о доски. Кровь теплой волной брызжет мне на запястье, а затем раздается стон, обрывающийся на полуслове.

Я не хочу смотреть, но все равно делаю это — как раз в тот момент, когда клинок с влажным, рвущим плоть звуком выдергивают из его груди. Это Сейнт.

Кровь заливает палубу, просачиваясь в щели, стекая к моему колену. У меня перехватывает дыхание, словно лезвие пронзило не его, а меня.

Нет.

Всего несколько дней назад он чинил правый борт. Он смеялся, когда трос мачты лопнул и ударил его по плечу, называя это «любовным поцелуем» от самой «Ноктис».

Теперь он не шевелится.

Я внезапно чувствую себя такой беспомощной при виде его тела. Мне хочется закричать и положить конец этому кошмару, как я сделала в прошлый раз, когда мы были под ударом. Только сейчас я точно знаю, что это реальность и что спасения нет.

Он мертв.

Нападавший поворачивается ко мне, его взгляд скользит по моей фигуре.

И в этот момент я понимаю, что он мне вовсе не чужой.

Вблизи он выглядит еще хуже, чем я помнила: широкий, тяжелый, в грязном, потрескавшемся кожаном плаще. Его неопрятные волосы прилипли к вискам, а кожа имеет сероватый оттенок, словно у чего-то, что слишком долго пролежало под водой. На его горле слабо мерцает перелив — бледные пятнышки, отливающие перламутром.

Стертая чешуя. Вот как они смогли пройти.

Это один из охотников, которые преследовали меня всю мою жизнь, пришедший забрать то, что для них ценнее всего — мою чешую, мою кровь, мою силу.

Охотник делает шаг ко мне с недобрым намерением, его сапоги скользят по крови, растекающейся по доскам между нами. Я вижу тот самый миг, когда он понимает, кто я — и что я такое, — прежде чем его взгляд опускается на мое горло, туда, где мой голос все еще тихо вибрирует. Его пальцы крепче сжимают рукоять клинка. На его лице нет ни тени колебаний, никакой неуверенности человека, терзаемого вопросами морали перед тем, что он собирается совершить.

Я вонзаю пальцы глубже в щели между досками, глядя поверх его плеча. Еще больше сапог ступают на палубу, еще больше людей переваливаются через борт, когда охотники забираются на корабль с обнаженным оружием. Я с внезапной тошнотворной ясностью осознаю, что у нас не было ни единого шанса против них. Они ждали, они следили и выбрали именно тот момент, когда мой голос был наиболее слаб, а наша защита — минимальна, чтобы нанести удар.

Нас меньше.

Мы не готовы.

Мы здесь умрем.

Это осознание давит на грудь удушающим грузом, и я остро чувствую, каким хрупким стало мое тело, как истощилась сила внутри меня после всего того, что я уже отдала экипажу.