— Я старался не напугать тебя в этот раз. Получилось?

Улыбка трогает мои губы, когда я пожимаю плечами, пытаясь унять бешеный стук сердца. — Ты никогда меня не пугаешь, — отвечаю я честно. — В последнее время я больше боюсь саму себя.

Тени, клубящиеся вокруг него, не покидают его угол, неясные очертания его лица приходят в движение, словно он качает головой.

— Я пришел просто сказать тебе кое-что… — Из коридора доносится звук. Мы оба замираем и ждем, пока все стихнет; мой пульс барабанит слишком громко у меня в ушах.

— Это была не твоя вина.

Я мгновенно понимаю, что он имеет в виду.

Я не отвечаю. Вместо этого я возвращаюсь к рытью в вещах Сейбла, не в силах сосредоточиться ни на чем конкретном. Мои пальцы нащупывают что-то, похожее на жесткую ткань корсажа, и я вытягиваю платье из сундука.

— Эш всегда был жестоким. Поверь мне, я начал изрядно уставать от его кислой физиономии на этом корабле. — Он делает шаг вперед, но тьма в углу комнаты все еще окружает его, размывая фигуру. — Просто пришло его время.

Эш. Вот как звали мужчину, которого я утопила. Мужчину, который теперь лежит где-то на морском дне.

— И именно я решила, что его время пришло, — выплевываю я, злясь на себя больше, чем на него. — Я несу ответственность за его смерть. Я совершила убийство. Не пытайся меня защищать.

— Я и не буду, — говорит он мягко. Как и в орлопе, его голос множится и ударяется о стены, а слова смягчают вину, сжимающуюся внутри меня. — Но я знаю, что в глубине души ты добрая. Помни об этом, Риса.

Он отступает, делает шаг назад, затем еще один. Его черты понемногу растворяются в небытии.

— Мне пора. Не ищи капитана.

— Нет, стой! — Я быстро встаю и едва не спотыкаюсь о собственные ноги, пытаясь догнать его. Но когда я протягиваю руку, чтобы ухватить его за локоть, мои пальцы рассекают лишь воздух.

И я даже не успела спросить его о проклятии. Вздохнув, я натягиваю на себя грязное платье через голову и облачаюсь в новое — пудрово-розовое, затем надеваю сапоги. Ткань кажется чужой и неуместной на моей коже, словно я вошла в версию самой себя, которая не совсем понимает, кем ей быть. И чем быть.

Комната уже начинает погружаться во тьму. Время на исходе.

Я выбегаю на главную палубу. Фонари и свечи распределены между матросами и каким-то образом закреплены на такелаже, леерах и верхушках бочек. Я беру свечу с крюка у мачты, ее фитиль уже догорает. Пламя дрожит, когда корабль переваливается под моими ногами. Я прикрываю его ладонью, защищая от ветра, и шагаю к ближайшему фонарю.

Свет расцветает, когда фитиль вспыхивает, наполняя фонарь приглушенным сиянием. Я закрываю его и спешу к следующему. Постепенно палуба начинает светлеть. Фонари раскачиваются на легком ветру, бросая теплый свет на доски, имитируя солнечные лучи. Десятки, если не сотни, фонарей делают «Ноктис» похожим на корабль, украшенный живыми звездами.

Если бы верная смерть не подкрадывалась к нам, я могла бы позволить себе подумать, что это красиво.

— Девушка, — слышу я голос Грима за спиной. Он появляется рядом со мной и кивает на море перед нами.

Интермария прямо по курсу. Привычные темно-синие воды Моря Костей простираются перед нами и затем просто… заканчиваются.

То, что лежит за этой чертой, не похоже ни на что из того, что я видела раньше. Это темнее, да, но не так, как ночь затемняет море. Это выглядит густым. Маслянистым. Словно тяжелое одеяло набросили на поверхность, поглощая отражения вместо того, чтобы возвращать их. Граница между двумя морями безошибочна, и Глим ведет нас прямо к ней. Резкий шов, словно кто-то прижал друг к другу два огромных ковра, не потрудившись соединить края. Воды не смешиваются. Они остаются разделенными, даже когда «Ноктис» медленно проходит сквозь них.

— Тебе нужно уйти, — говорит Грим, и серьезность в его голосе заставляет меня вздрогнуть.

Когда я поворачиваюсь к нему, я не могу не смотреть на фонарь рядом с ним, следя за рядом других, мерцающих в унисон. Внезапно они кажутся приглушенными, словно я смотрю на них сквозь прищуренные глаза, и их свет борется с наступающей тьмой. Краем глаза я замечаю движение в тех пространствах, куда свет не доходит в полной мере.

Несмотря на приказ уйти, отступить внутрь, в относительную безопасность, какое-то чувство в глубине души подсказывает мне, что я должна остаться. Здесь, снаружи, вместе с командой. Прежде чем я успеваю принять хоть какое-то решение, остатки света из Моря Костей поглощает пустота, оставляя нас в абсолютной, всеобъемлющей темноте.

Вместе с темнотой приходит тишина.

Найтгласс проходит среди матросов, раздавая пчелиный воск, и каждый из них грубыми пальцами заталкивает его в уши. Никто не говорит. Никто не смотрит на меня. Я не могу понять, продолжают ли они переваривать то, что я сделала с Крысом, или же грядущая угроза вытеснила все остальное.

Я чувствую их прежде, чем вижу.

Магия в воде несет в себе знакомую тягу, настолько близкую к моей собственной, что грудь сжимается от узнавания. Я медленно подхожу к леерам и наклоняюсь через них, стараясь не перевешиваться слишком сильно. Поверхность под нами вздрагивает, а затем в одно мгновение вновь разглаживается, словно ее ничто не тревожило.

Вдалеке нарастает гул — слабый, древний, едва слышный над самой водой. Я задерживаю дыхание, пока он не перерастает в песню. Сначала звучит один голос, затем присоединяется другой, потом еще один и еще… пока их не становится слишком много, чтобы сосчитать. Они сплетаются воедино, заполняя воздух вокруг корабля, окружая нас своей опасной песней. Я осматриваю палубу в поисках признаков того, что это воздействует на команду. Что воск не сработал так, как они рассчитывали.

Пираты стоят на своих местах. Некоторые слегка покачиваются в такт движению «Ноктиса», застряв где-то между реальностью и трансом. Другие стоят неподвижно, сжав челюсти и кулаки, и лишь воск в ушах удерживает их на ногах. На меня, как на сирену, их песня не действует, но на них — еще как.

— Уходите внутрь! — кричу я, и мой голос эхом разносится по палубе. Я не знаю, слышат ли они меня из-за пения или через воск, но это все, что я могу сделать.

Они медлят, затем начинают двигаться, уводя охваченных песней товарищей под квартердек, в каюты. Я выдыхаю, не осознавая, что все это время сдерживала дыхание, пока палуба постепенно пустеет. У штурвала остается только Грим, его глаза устремлены в темную воду впереди.

Даже с залепленными ушами сопротивляться песне нелегко. Я вижу это по нему: его внимание то ускользает, то возвращается, словно он борется за что-то, что постоянно ускользает из его рук. Пытается удержать сознание. Позади него стоит темная фигура, руки за спиной. Он кладет одну руку на плечо Грима, словно подбадривая его. Грим вздрагивает от прикосновения, но не оборачивается. Его угольно-черные глаза находят мои, и я узнаю в нем своего призрака.

Я слегка киваю ему, и он отвечает тем же, не проронив ни слова.

Вода снова волнуется, на этот раз ближе. Я еще раз перегибаюсь через перила и вглядываюсь в темноту.

Будь храброй.

Голос моей матери всплывает в памяти, словно воспоминание, поднятое из глубин сознания. Я расправляю плечи. Я не боюсь своих сородичей и не позволю им растерзать этот корабль.

— На этом корабле есть ребенок! — кричу я в пустоту, и гнев горячей волной разливается в груди. Я знаю, они слышат меня. — Отступите. Дайте нам пройти.

Пение запинается и обрывается так внезапно, что мой пульс подскакивает. На краткое мгновение мне кажется, что они действительно позволят нам пройти. Но песня вспыхивает вновь, громче, чем прежде. Сильнее. Я сжимаю пальцы в кулаки, глубоко вдыхаю носом и заставляю себя стоять твердо.

Бах.

Люк позади меня с грохотом распахивается и бьется о палубу. Кто-то спотыкается на ступенях и падает на доски, хватая ртом воздух, ладони плашмя прижаты к дереву.