Он поднимает взгляд.
— Ларк, — шепчу я, уже бросаясь к нему. У него нет ни единого шанса против песни сирен темных вод. Они слишком могущественны. Слишком властны.
Его глаза дико мечутся, скользя по фонарям, словно не могут ни на чем сфокусироваться. Он дышит слишком часто, дыхание перехватывает в горле, на щеках блестят слезы. Когда ему наконец удается сделать полноценный вдох, он срывается на рыдание.
Он в ужасе.
Я опускаюсь на колени и прижимаю его к груди, обхватывая руками его дрожащее тело.
— Тш-ш, — говорю я, перебирая пальцами его волосы. — Все хорошо. Я здесь.
Я бросаю взгляд на открытый люк, а затем на квартердек. Найтгласс не последовал за ним, что тревожно, учитывая, как сильно он обычно оберегает сына.
— Ничего не хорошо, — всхлипывает Ларк, вцепляясь в ткань моего платья. Его слова вызывают слезы и у меня. В этот момент я понимаю, почему они нас боятся. Почему пираты видят в моем роде неких врагов. Сирены не знают милосердия. Они не отступают.
— Мне плохо, — шепчет он. — Что-то не так.
Не выпуская его из объятий, я проверяю его уши. Воск на месте, уши надежно защищены. Хвала морям, даже думать не хочу, насколько хуже ему было бы без него. Осторожно я веду его к ближайшей бочке и сажусь рядом. На бочке стоит фонарь, отбрасывающий небольшой круг света, который едва пробивается сквозь тьму, обступившую нас со всех сторон.
— Ты в безопасности, — тихо говорю я, хотя не уверена, слышит ли он меня вообще. Я провожу большим пальцем по его щеке, предлагая слабую улыбку, надеясь убедить его, что все будет хорошо.
Его брови хмурятся, он едва заметно кивает, но глаза продолжают блуждать мимо меня, к границам света. Каждый раз, когда фонарь качается, его плечи снова напрягаются.
И тут я замечаю.
Когда фонарь сдвигается, тень бочки вытягивается и скользит по палубе, так же как и моя. Но тень Ларка не следует за ними. Она застывает у его ног — темнее остальных, неподвижная, несмотря на игру света. Нахмурившись, я опускаюсь ниже, чтобы рассмотреть ее внимательнее.
Тень Ларка дергается. Она не подчиняется качке корабля, не движется за фонарем и даже не имитирует движения самого Ларка. Она живет собственной жизнью. Я крепче сжимаю его плечо и притягиваю ближе, пытаясь утешить, в то время как страх пробирается и в мою душу.
Это не имеет никакого отношения к песне сирен.
Холод разливается у меня в животе, когда фигура у его ног начинает истончаться, вытягиваясь вверх и медленно отделяясь от его сапог. Ларк издает судорожный вдох, его пальцы впиваются в мой рукав, все тело снова каменеет.
— Нет, — шепчет он, и в его голосе нарастает паника. — Нет, нет, нет…
Тень медленно приподнимается, словно колеблясь, будто не уверена, позволено ли ей отделиться или нет. Она вырастает прямо из досок, удлиняется, обретая форму, пока наконец не замирает перед нами. В облике мальчика, очень похожего на того, что прижался к моему боку. Его более темный контур. Края фигуры дрожат, как дым в неподвижном воздухе, подернутые слабым серебристым оттенком.
Ларк издает надломленный звук.
— Я не… — его дыхание сбивается, когда он находит мои глаза — широко открытые, полные первобытного ужаса. — Мне так плохо.
В нем теперь есть что-то иное. Его глаза кажутся более пустыми, чем прежде — полный контраст с тем увлеченным и по-настоящему пылким пиратом, которого я успела узнать.
Я прижимаю его к себе сильнее, одна моя рука скользит к его затылку, и в этот момент я чувствую, что единственное, чем могу утешить его, — это быть рядом. Когда я поднимаю взгляд на фигуру, стоящую перед нами, я наконец осознаю. Тень медленно моргает, словно собственное существование тяготит ее так же, как и Ларка.
Они не призраки.
Они — тени.
И они принадлежат команде.
Эта мысль рассыпается на дюжину других, прежде чем я успеваю ее остановить. Проклятие, о котором я так и не узнала. Добрый призрак. Сейбл. Фонари, которые, кажется, следуют за ним повсюду. Я отгоняю эти мысли, пока Ларк рыдает рядом со мной. Что бы все это ни значило, я разберусь с этим позже.
— Посмотри на меня, — шепчу я, и мой голос остается твердым, даже несмотря на то, что грудь сжимается от боли. — Ты здесь. Ты дышишь.
Тень смещается рядом с нами, и мой пульс подскакивает в ответ. Сирена внутри меня встрепенулась, когда тень начала бродить по палубе, словно кого-то ища. Я возвращаю внимание к Ларку. Он смотрит на свою тень, его лицо уже покрыто потом. О, моря, должно же быть что-то, что я могу сделать, чтобы помочь ему.
Идея ударяет меня, как порыв штормового ветра. У меня есть способность успокоить его — сила, чтобы сделать это. Дрожащими руками я извлекаю воск из его маленьких ушей и откладываю в сторону, на доски, на случай, если он снова понадобится. Он смотрит на меня, все еще заметно потрясенный, а я дарю ему мягкую улыбку.
— Я спою тебе песню, — шепчу я. — А ты сосредоточишься на мне. Только на мне. Не поддавайся зову сирен, понимаешь?
Он колеблется, и глубокая складка залегает между его светлых бровей. В его глазах проступает нечто мягкое, и он коротко кивает мне. Я беру его ладони в свои и поглаживаю их большим пальцем, прежде чем сделать медленный вдох. Гул за ребрами оживает, и я подавляю им разгорающийся в животе пожар страха. Я знаю, на что способна, если не буду осторожна. Вспышкой в сознании проносится образ Крысы, ослепительно яркий: он в трансе перелезает через перила, а затем — пустое, мертвое пространство, откуда он сорвался. Но в этот раз я буду полностью контролировать ситуацию.
Я полностью контролирую себя.
Я высвобождаю лишь одну нить своей силы и позволяю гулу звучать в полную мощь. Глаза Ларка расширяются от узнавания, когда звук проникает ему в уши, и мышцы его лица почти мгновенно расслабляются, перетекая в покой. Гул превращается в песню. Я хорошо помню слова, ведь мама часто напевала мне эту колыбельную, когда я не могла уснуть.
Она сидела у скал недалеко от берега, гладя мои волосы, еще влажные после дня, проведенного в воде. Большую часть ночей она оставалась со мной, пока мои веки не становились слишком тяжелыми, чтобы держать их открытыми; ее голос и прикосновения были единственным, что удерживало тьму на расстоянии. Я всегда была измотана, но это никогда не мешало мне пытаться не отставать от стаи. Отец научил меня разводить маленький костер, и я спала рядом с ним, а тепло прогоняло холод, который цеплялся ко мне после моря. Песок подо мной был достаточно мягким, хотя я никогда не задумывалась об этом. Я лежала там, глядя на пляшущие языки пламени, слушая шум волн и ожидая прихода нового дня.
Воспоминание помогает мне легко придать колыбельной нежное и сладкое звучание. Сирена внутри меня скребется, отчаянно пытаясь взять верх, но в этот раз я ей не позволяю.
Это стоит мне огромных усилий и энергии. Мои мышцы напрягаются, когда сила внутри раздувается, пытаясь вырваться наружу. Она горячая, она качает по венам, словно густое тяжелое масло, отчего конечности наливаются тяжестью, и двигаться становится трудно.
Но это стоит того. Это работает. И работает отлично. Ларк медленно сворачивается калачиком в моих объятиях, его тело больше не дрожит, оно обмякло и расслабилось. Я сохраняю голос нежным, бережно пропуская пальцы сквозь его мягкие волнистые волосы.
Там, перед нами, его тень шевелится.
Я смотрю на нее с изумлением, продолжая колыбельную. Кажется, она не так напугана, как Ларк. Она не дрожит и не скулит, но все же выглядит какой-то беспокойной: мерит шагами пространство взад-вперед, тени вихрятся и волочатся за ней, когда она движется. Словно она не знает, куда пойти или что делать. Тень прекращает ходить, медленно-медленно поворачивает голову в мою сторону, затем склоняет ее — точно так же, как Ларк, когда его что-то слегка озадачивает.
Она смотрит на меня так, будто узнает, кто я, а затем моргает.
Раз.
Потом еще раз.
Он делает осторожный шаг вперед, затем еще один, приближаясь к нам с той же детской нерешительностью, что была свойственна самому Ларку. С каждым шагом тьма, окружавшая его, не расползается, а напротив — втягивается внутрь. Когда он оказывается рядом с Ларком, я не прерываю свое гудение. Я продолжаю петь, ровно и уверенно, вытягивая еще одну нить из внутренней силы. В этот момент я осознаю, что пою уже не только для Ларка, но и для его тени. Песня не просто успокаивает ее, она словно призывает ее вернуться туда, где ей положено быть.
