Я могу, и я знаю, что попробую снова. Только не сегодня. Сквозь шум шторма голоса людей становятся отчетливее. Один из них, мужчина, упоминает сирену без хвоста. И по тому, как он выплевывает эти слова, словно оскорбление, я понимаю, с кем имею дело. Я берусь за края платья и выжимаю воду с большей силой, чем нужно. Это Гримсбейн и его команда, хотя я называю их просто «Крысами». Охотники преследуют меня по всему Аурелиту с моего пятнадцатого лета, когда я была достаточно глупа, чтобы обменять одну из своих выпавших чешуек на буханку хлеба после нескольких дней голодовки. С тех пор они знают, кто я такая.

Каменистая тропа ведет к причалам. Я карабкаюсь вверх, впиваясь ладонями в холодную породу, пока не чувствую под ногами первую доску настила. Я морщусь от запаха дегтя и тухлой рыбы. Пригнувшись, я проскальзываю в узкий проход между сараем для сетей и штабелями пустых ящиков, замирая, когда свет фонаря пробегает по доскам так близко, что я вижу, как светится текстура дерева. Должно быть, они меня заметили.

С колотящимся сердцем я забиваюсь глубже в тень, прижимаясь плечом к шершавой стене сарая. Некоторые проверяют причальные лестницы, другие охраняют ступени, вырубленные в скале. Эрис, думай. Я прикусываю губу, позволяя мыслям кружиться в панике. Они перекрыли все пути к отступлению. Вопрос лишь в том, когда они найдут меня здесь, скорчившуюся в углу, и я закончу жизнь, подвешенная на рынке. Там продают всё, что пользуется спросом, а сирены ценятся больше всего. Попасть в их руки — всё равно что подписать себе смертный приговор. Я не могу позволить себе оставаться здесь.

Где-то совсем рядом раздается шарканье сапога по доскам. Я замираю.

Свет фонаря снова сдвигается, а затем замирает. Длинная тень ложится на настил, растягиваясь до тех пор, пока не достигает узкого прохода, ведущего прямо к моему укрытию.

— Ну вот, — тянет голос. — Что я вам говорил?

Свет опускается ниже и наконец выхватывает кончик моей босой ноги. Какое-то мгновение мы оба не двигаемся. Дождь льет так сильно, что заглушает мое тяжелое дыхание. Гримсбейн стоит у входа в проход, его плащ прилип к телу. Он высокий, худощавый, его длинное лицо с крючковатым носом и ртом, который, кажется, растягивается слишком широко. В тени его треуголки начинает появляться ухмылка. Тонкая и хищная, она выдает его явный восторг при виде моего дрожащего тела. Позади него шевелятся еще две фигуры, отрезая путь к ступеням.

— Идите за веревкой, — приказывает он. — Эта — отличный улов.

Я не жду, пока они приблизятся. Вместо этого я собираю всю свою отвагу и бросаюсь на него со всей тяжестью своего тела. Мое плечо врезается в Гримсбейна прежде, чем он успевает среагировать, выбивая его из равновесия. Он ругается и хватает меня за руку, острые ногти впиваются в кожу. Когда он притягивает меня ближе, мои чувства захлестывает запах застоявшегося рома.

— Агрессивная маленькая тварь, — рычит он, усиливая хватку — так сильно, что я уверена: останутся синяки.

— Отпусти меня, — морщусь я от боли. — У меня почти не осталось чешуи.

— Твоя кровь тоже сгодится, — сплевывает он и снова рвет меня к себе.

Гнев поднимается во мне с такой яростью, что оттесняет страх. Та сирена, что живет внутри, ворочается под кожей, жаждая вырваться наружу. В этот раз я позволяю ей это. Я изворачиваюсь в его захвате и впиваюсь острыми клыками в открытую плоть на его запястье.

«Крыса» взвывает. Мой рот наполняется кровью, горячей и металлической на вкус; он резко отдергивает руку, отпуская меня, чтобы зажать рану. Я толкаю его обеими руками — внезапность атаки заставляет его пошатнуться и врезаться в ящики.

— Хватайте чертову сеть! — орет он остальным двоим. Второй мужчина бросается вперед, широко раскинув руки, но в этот раз я успеваю нырнуть под него, проскользив по доскам на коленях. Деревянные щепки впиваются в кожу, но я не останавливаюсь. Даже когда кто-то хватает меня за подол платья и ткань с треском рвется, когда я вырываюсь.

Я бью ногами, ослепленная чистой яростью, и попадаю во что-то твердое. Раздается кряхтение, и, обернувшись, я вижу, что один из них схватился за горло.

Хорошо. Я ударила его сильно.

Я пользуюсь моментом, чтобы сорваться с места, пока позади раздаются крики:

— Отрежьте ей путь!

Доски под ногами скользкие, но это не замедляет меня. Я едва не врезаюсь в штабель ловушек для лобстеров, когда слева появляется еще один мужчина, вынуждая меня бежать обратно к причалам. Волны с грохотом бьются о сваи внизу, словно подгоняя меня; голос моря больше не насмехается, он настаивает. Я бегу быстрее, легкие горят, по узкой тропе, ведущей к пришвартованным кораблям, и когда я пробегаю мимо очередной стопки бочек — я вижу его.

На самом краю гавани, там, где причалы встречаются с глубокой водой, высится корабль. Звук раскрываемой сети прорезает шум дождя позади меня, но я не оглядываюсь. Я уже двигаюсь, мои ноги несут меня к нему, как песок, увлекаемый донным течением.

Бежать больше некуда.

Корабль огромный и черный, его корпус — словно стена, поглощающая свет фонарей и не возвращающая ничего взамен. Рваные паруса свисают с рей, словно промокшие знамена, трап поднят высоко, вне досягаемости. Здесь нет сушащихся сетей, нет корзин, нет аккуратных груд улова. Должно быть, он стоит здесь на ремонте и пустует. Я не знаю, что это за корабль, знаю лишь, что он не принадлежит охотникам, а это для меня лучший из возможных вариантов спасения.

Судно закреплено несколькими толстыми швартовыми канатами, тянущимися от причала к корпусу корабля. Я прищуриваюсь, глядя на самый низко висящий канат. У меня есть лишь несколько мгновений, чтобы прикинуть, достаточно ли он толст, чтобы выдержать мой вес.

Позади грохочут сапоги, приближаясь. Мое время вышло. Я обхватываю канат руками и ногами и начинаю подтягиваться вперед. Мне не привыкать пробираться туда, куда не следует: я лазала по стенам ради безопасного сна или быстрого побега после кражи еды. Ракушки и камни врезаются в толстую веревку, сдирая кожу с моих рук и ног, но мне некогда об этом беспокоиться, и я продолжаю движение.

Но шторм показал зубы. Волны раскачивают корабль на швартовых, заставляя канат то взлетать, то падать. Мои пальцы соскальзывают на полдюйма, прежде чем я снова вцепляюсь мертвой хваткой, предотвращая падение. Мышцы кричат от протеста, когда я цепляюсь лодыжкой за канат и подтягиваюсь обратно. Открытая вода внизу еще никогда не казалась такой опасной.

— Трясите канат! — ревет Гримсбейн, и веревка содрогается. Они схватились за нее с причала и теперь дергают из стороны в сторону, пытаясь сбросить меня. Я обхватываю канат ногами еще крепче, заставляя предплечья держать вес тела. Дождь застилает глаза, когда я смотрю вверх, туда, где приближается леерное ограждение.

— Клянусь морем, режьте его! — кричит кто-то. — Это не должно быть сложно!

Вибрация лезвия, работающего по веревке, заставляет меня лезть быстрее. Волокна рвутся одно за другим подо мной, пока…

Канат проседает. Я вцепляюсь в него изо всех сил, когда мое тело врезается в борт, и на одно тошнотворное мгновение кажется, что я падаю. Удар вышибает воздух из легких. Теперь веревка бесполезно болтается, больше не закрепленная, раскачиваясь вместе с движением корабля.

Я почти добралась до ограждения. Я отрываю одну руку от каната и шарю вверху, пока пальцы не нащупывают край леера. Мои руки дрожат, пока я подтягиваюсь, пока перекладина не впивается в живот.

Я переваливаюсь через борт и падаю на палубу, прижимаясь щекой к мокрому дереву, сердце бешено колотится в груди, в ушах, в горле.

Я наконец-то вне их досягаемости.

Я на главной палубе. Бочки и ведра разбросаны по скользким доскам, а бухты толстых канатов свалены рядом с мачтой. Здесь почти темно, лишь из кают под ютом пробивается тусклый свет нескольких фонарей, просачиваясь сквозь крошечные запотевшие окна. Даже этот свет не доходит далеко — большая часть палубы поглощена тенями. Я помню, как бывала на отцовском корабле, когда была совсем маленькой, хотя мне редко удавалось проводить время с ним и его командой — мать не доверяла другим пиратам, что были рядом со мной.