Я рассказываю им о Ларке.

Не обо всех деталях. Не о том, как Ларк дрожал в моих руках, или как страх терзал мои ребра, когда его тень отделилась от него. Я говорю им только то, что важно. Что его тень отделилась. Что он запаниковал. Что я пела для него, когда ничто другое не помогало, и что, каким-то образом, его тень потянулась к этой песне и вернулась в его тело.

Когда я заканчиваю, в каюте воцаряется тишина. Пугающая тишина.

— Я… — мой голос срывается. — Я была истощена после этого. Но страх перед тем, что могло пойти не так, не давал мне уснуть, пока… пока я не уснула.

Уснула с ним на балконе — эта правда остается невысказанной между нами, и мы оставляем ее в покое. Нам не нужно обсуждать все подробности.

Грим первым прочищает горло. — Это навсегда?

— По моим ощущениям, это было окончательно.

— Если это правда… — говорит Сейбл, тоже начиная мерить комнату шагами.

— Это может быть нашим исцелением, — заканчивает Грим, и оба их взгляда устремляются на меня. Надежда вспыхивает в глазах Сейбла, и оттуда, где он стоит у маленького круглого окна, солнце заставляет их искриться. Еще несколько часов назад он выглядел таким сломленным, словно действительно потерял всякую надежду на жизнь без своего проклятия. Возможно, я была к нему немного слишком сурова.

— Я не контролирую это, — говорю я, и эти слова слетают с моих губ, как признание. — Мой голос. Я не знаю, как использовать свою сирену песнь. Я никогда никого не подчиняла.

— Значит, будем практиковаться, — говорит он, подходя ко мне и останавливаясь прямо передо мной с улыбкой на лице. Что-то в том, что он находится так близко, заставляет меня поднять голову вопреки самой себе, притворяясь равнодушной. Серые глаза буравят мои, и, хотя прошло уже несколько часов, мои губы начинают покалывать при мысли о нашем поцелуе. При мысли о том, что это может повториться.

— Если уж мы здесь застряли, мы можем использовать это время с пользой. Ты будешь практиковаться, — улыбка трогает уголок его розовых губ. — И практиковаться ты будешь на мне, рыбка.

Сейбл отправил всю команду под палубу ради нашей так называемой тренировки. Он стоит в нескольких футах от меня, руки аккуратно сцеплены за спиной, плечи расправлены, поза устойчива и кажется скорее расчетливой, чем расслабленной — будто он уже готовится к тому, что я могу сделать. Его черные, слегка вьющиеся волосы остаются безупречными, несмотря на отсутствие ветра, ни одна прядь не выбилась из прически. Костяные амулеты и ожерелья свободно свисают на его шее, ловя солнце при каждом его движении, и я даже не пытаюсь игнорировать татуировки, исчезающие под его льняной рубашкой, потому что притворяться, будто их нет — значит лгать.

Соблазнить этого мужчину может оказаться сложнее, чем я думала.

— Что ж, — говорит он, широко раскинув руки в жесте, который выглядит одновременно открытым и раздражающим. — Можешь начинать.

Безрадостный смешок вырывается из моего горла. — Это так не работает. Моя внутренняя сирена питается сильными эмоциями. Страхом. Гневом. Ненавистью и…

Я умолкаю, хмурясь, так как непроизнесенное слово ложится на душу тяжелее остальных.

— И? — спрашивает он, приподняв бровь, пока его руки опускаются по бокам. Он наблюдает за мной слишком пристально.

Я скрещиваю руки на груди и отвожу взгляд.

— Похотью.

Сейбл едва не поперхнулся, но тут же попытался придать этому вид обычного кашля.

— И сейчас я не испытываю ни одной из этих эмоций, — добавляю я, постукивая средним пальцем по руке в беспокойном ритме — это дает мне хоть что-то, на чем можно сосредоточиться.

Он делает медленный, намеренный шаг в мою сторону.

— Ты уверена в этом? Потому что от одного твоего взгляда, который ты вечно на меня бросаешь, обычный мужчина мог бы вспыхнуть как спичка. Или упасть замертво на месте.

— Я не ненавижу тебя, — говорю я, снова встречаясь с ним взглядом. — Если ты клонишь к этому.

— Возможно, это и правда, — он наклоняет голову ближе к моей, чтобы прошептать это, и искушение усмешки играет на его губах. — Но ты ненавидишь то, как сильно ты меня хочешь.

Я ахаю, сжимая пальцы на руках так сильно, что давление становится почти болезненным. Жар разливается по телу — прежде всего гнев — и приливает к щекам раньше, чем я успеваю это остановить.

— Прошу прощения? — спрашиваю я сквозь зубы.

— Ты меня слышала, — говорит он, снова приближаясь; полуулыбка на его лице заостряется, превращаясь в дьявольскую ухмылку. — Сирена, желающая пирата, только представь. Держу пари, ты не смогла бы подчинить меня, даже если бы захотела.

— Я знаю, что ты пытаешься сделать.

— То, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу…

Доски скрипят под его сапогами, когда он выпрямляет спину и поднимает голову, глядя на меня сверху вниз, ожидая ответа. Где-то глубоко внутри меня вспыхивает вибрация. Сначала слабая, но с каждым его словом она становится все сильнее, словно пламя, в которое подкидывают кусок за куском сухой хворост, пока его уже невозможно сдержать.

— Прекрати.

— И давай не будем забывать о моей тени, — продолжает он тихо, его голос становится почти задумчивым. — Как ты могла не понять, что это был я? Я же говорил тебе, что твои инстинкты не так уж остры.

Я крепко зажмуриваюсь, делаю медленный вдох и выпускаю его через нос, заставляя воздух пройти сквозь то гудение, которое начало извиваться и сворачиваться в кольца за моими ребрами. Как он смеет упоминать тень сейчас? Он прекрасно знает, насколько преданной я себя чувствую, как глубоко меня ранило осознание того, что я создала связь с измененной версией его самого, не зная правды.

Когда я снова открываю глаза, мир кажется более четким, словно всё сфокусировалось после долгого пребывания в темноте. Я чувствую присутствие воды под кораблем, как если бы она была частью меня: ее безмолвие давит снизу, ее соль взывает к чему-то древнему глубоко внутри моей груди. Сейбл стоит так близко, что я чувствую его жар, а тихая опасность этой близости лишь подпитывает мой гул. Моя внутренняя сирена откликается прежде, чем я успеваю ее остановить, притянутая именно к тому, чего, как она знает, следует избегать.

— А теперь, — выдыхает он, и его штормово-серые глаза впиваются в мои без страха и колебаний. — Спой для меня, рыбешка.

Это прозвище ломает что-то внутри меня пополам. Я обращаюсь внутрь себя и собираю нити своей силы одну за другой, сжимая их в кулаках, а затем дергаю все разом. Напряжение сгибает мое тело, заставляя податься вперед; мое дыхание сбивается, а песня болезненно застревает в горле, отказываясь вырваться наружу.

— Ровнее. — Его рука ложится мне на поясницу, вторая — на талию, удерживая меня в вертикальном положении. Его прикосновение посылает импульс сквозь меня; ощущение и сила сталкиваются, превращаясь в молнии, бегающие под кожей. — Не позволяй ей поглотить тебя. Контролируй ее.

С Ларком все было иначе. Я хотела успокоить, а не подчинить. Сейбл сопротивляется инстинктивно, словно выстроил вокруг себя железную стену, и я чувствую это в воздухе еще до того, как придаю песне форму.

— Хорошо, — шепчу я.

Его рука опускается лишь тогда, когда я снова могу твердо стоять на ногах.

На этот раз я обращаюсь к своей внутренней силе осторожнее, выманивая гудящую энергию из самого центра, а не вытягивая ее рывком. Одна нить. Затем другая. Я позволяю им медленно течь сквозь меня, проверяя равновесие, ожидая, пока не убеждаюсь, что они не поглотят меня, прежде чем взять еще немного.

— Ты должна петь, — шепчет Сейбл, и глубокая складка залегает между его бровей. — Дай ей цель. Заставь меня что-то сделать. Что угодно.

Скулеж, вырвавшийся у меня, едва ли можно назвать нотой. Я качаю головой, чувствуя, как нарастает паника, и вместо того, чтобы отпустить, я забираю больше силы, чем следовало: моя грудь сжимается, а страх переплетается с магией.