— Да, — голос Найтгласса звучит громче остальных. Когда наши взгляды встречаются, он ободряюще кивает мне. — Она спасла моего сына. Она спасет и меня.

Сейбл делает шаг ко мне, достаточно близко, чтобы я почувствовала свой собственный запах, исходящий от него — смесь соли и дыма.

— Ты можешь прекратить это в любой момент, — шепчет он. — Это твое решение. Но если ты не успеешь, я приму его за тебя.

Он делает паузу и медленно вдыхает, прежде чем что-то вспыхивает в глубине его глаз.

— Ты не умрешь сегодня.

У меня пересыхает в горле, и слова, которые я хотела произнести, застревают.

Сейбл вскидывает подбородок, возвращаясь к голосу капитана.

— Идем по очереди, — произносит он достаточно громко, чтобы услышали даже стоящие в самом конце. — Начнем с самого младшего. По одному. Стоять смирно, не дергаться.

— Мэтч, — его взгляд пригвождает худощавого пирата, по-видимому, второго по возрасту после Ларка. — Ты первый.

Парнишка напрягается, затем делает шаг вперед, сжимая руки в кулаки. Его тень вздымается, неестественно растягиваясь по палубе, тянется ко мне, словно живое существо. Я не отступаю. Напротив, я расставляю ноги шире, твердо упираясь ступнями в доски.

Сейбл делает шаг за мою спину, не касаясь меня, но достаточно близко, чтобы я чувствовала его присутствие. Его незыблемая стойкость — это предупреждение тем, кто наблюдает из темноты.

Жар пробегает по позвоночнику, когда в строю, где-то ближе к концу, появляется Грим. Я обязана справиться.

По одному. Не только ради них — ради себя. Пусть у меня и нет хвоста, но я верну их тени своим голосом, даже если это будет последнее, что я сделаю в своей жизни.

Я медленно вдыхаю и позволяю ярости вести меня. Это чувство настолько плотное, что я ощущаю его в самой глубине своего существа, оно подпитывает то, что пульсирует под грудиной, переплетаясь со страхом и скорбью.

Теперь всё иначе. Раньше эта сила всегда приходила как инстинкт. Как рефлекс, которому я не доверяла и который всплывал на поверхность, лишь когда того требовали обстоятельства. Когда я заставила Крысу перелезть через леера, я не контролировала ситуацию.

Было лишь разрушение.

Теперь же она отзывается мне. Она обрела вес.

Это прямой результат погружения и самоотдачи, того, что я позволяла морской воде впитываться в мою кожу, пока грань между тем, где заканчиваюсь я и начинается она, не стерлась вовсе. Мой голос кажется инструментом, который когда-то был мне чужд, — инструментом, которым я не осмеливалась пользоваться, потому что каждый раз, когда я это делала, мне напоминали о моих пределах, о том, кто я есть. Или, вернее, о том, кем я не являюсь.

Я закрываю глаза на одно мгновение и тянусь к нему.

И она поднимается мне навстречу.

Сила отзывается жадным потоком, словно бочка, переполняющаяся водой, когда в нее бросают что-то тяжелое. Она скользит сквозь меня, подобно течению, нашедшему свой путь, заполняя пространства в моем теле, которые кажутся слишком маленькими, чтобы удержать ее. Мои руки леденеют, когда она давит на мои, рожденные морем кости.

Сейчас.

Я должна петь сейчас, дать ей выход, как я делала, когда пела для Сейбла.

Я открываю рот и выпускаю первую ноту на свободу. Она вибрирует, проходя сквозь ребра и позвоночник, через подошвы ног, уходя вглубь корабля, словно пытаясь найти дорогу обратно в воду.

Пещера возвращает звук мягким эхом. Оно удваивается, утраивается, а затем повторяется снова и снова, подобно тому, как часто звучал голос тени Сейбла. Я понимаю, что это не совпадение. Это место создано для песни сирены.

Глаза Мэтча расширяются, когда его тень устремляется вперед, полностью отделяясь от его фигуры. Она тянется ко мне без колебаний, словно знает, чего я пытаюсь добиться. Его темные руки вцепляются в мое плечо, как тонущий человек, отчаянно хватающийся за воздух в попытке выжить.

Это ощущается как смерть.

Я вспоминаю слова тени Сейбла и натягиваю еще одну струну своей силы. Мой голос звучит твердо, пока я фокусируюсь на Мэтче, на его физическом, дрожащем теле. Вернись домой. Я пытаюсь приказать, но тень сопротивляется притяжению моей песни, извиваясь и корчась в захвате моей магии.

Мэтч стискивает зубы, когда его тень наконец отпускает меня и бросается к нему.

Из его груди вырывается звук — сдавленный стон, подтверждающий его боль.

Голос Сейбла прорезает воздух:

— Держись.

Глаза Мэтча мечутся к капитану, потом обратно ко мне, и он снова кивает, давая понять, что я должна продолжать.

На следующей ноте горло сжимается. Сила давит вверх, требуя выхода, но я должна сдерживать ее, и мне придется удерживать ее еще какое-то время.

Тень Мэтча изгибается, истончается и съеживается. Ее руки мечутся по доскам палубы, как голодное пламя, в отчаянии тянусь к другим теням.

Затем ее рывком тянет обратно к нему, словно натянутый и резко отпущенный канат.

Молодой пират вздрагивает, будто его ударили под дых, и издает сиплый вздох. Тень врезается в его ноги, впитывается, поднимаясь вверх, и наконец исчезает в нем. Его глаза на секунду закатываются, становясь темными, как черные жемчужины, а затем снова фокусируются.

Кто-то из пиратов ахает, видя внезапное спокойствие парня, а я заставляю свой голос перейти в гул. Мэтч смотрит на меня сияющими глазами, робко кивает и, пошатываясь, отходит в сторону.

Легкое прикосновение к локтю заставляет меня вздрогнуть.

— Ты сделала это, — шепчет он мне на ухо.

Я не могу посмотреть на него, потому что, если сделаю это, моя внутренняя сирена может решить, что он — следующий. Я должна сдержать обещание, а единственный способ сделать это — полный контроль.

Я сглатываю, преодолевая пульсирующую боль в горле, и фокусируюсь на очереди впереди.

Выступает следующий.

Он старше Мэтча, шире в плечах. Его тень уже стоит рядом с ним, не пытаясь вырваться или сбежать. Напротив, она выглядит устойчивой и непоколебимой, словно пустила корни в доски палубы.

Это будет гораздо сложнее.

Я вдыхаю снова. Сила всё еще там, свернувшаяся кольцом за грудиной, но теперь она больше не кажется бесконечной или нетронутой. Тяжесть, напитанная солью, внутри меня смещается, и я внезапно остро осознаю её границы — тот предел, которого мне не хочется достичь.

Его тень пытается закрепиться, сопротивляясь моему притяжению, поэтому я тяну сильнее, натягивая еще одну струну. Мой голос пронизывает его волю, и наконец тень вздрагивает.

Она возвращается к своему владельцу медленным, неохотным движением. Он отходит в сторону без единого слова, и вперед выходит следующий.

По одному.

Я нахожу ритм в своей песне.

Зов. Сопротивление. Тяга. Возврат.

С каждым разом, когда я пою, боль в горле усиливается. Сила больше не ощущается как струны. Теперь это тяжелый канат, который я должна протащить через узкое пространство, обдирая при этом всё внутри.

После седьмой тени за глазами пульсирует тупая боль. Я часто моргаю, пытаясь сосредоточиться на стоящих передо мной мужчинах и на их тенях, бродящих по палубе.

После десятой мой голос начинает хрипеть.

Сейбл остается за моей спиной, молчаливый, если не считать приказов. Его невозмутимость — это одновременно и утешение, и давление. Я чувствую его взгляд на затылке: он знает, что я уже на пределе.

— Пей, — говорит он и вкладывает мне в руку мех с водой. Я жадно глотаю, закрывая глаза, пока холодная жидкость замораживает горло, а затем отдаю мех обратно, не глядя на него.

Тени становятся всё более упрямыми, а их всё еще так, так много. Грим до сих пор в конце очереди, скрестив руки на груди, с лицом, словно высеченным из камня. За ним — Найтгласс, который не спускает глаз с Ларка, тихо стоящего в стороне.