— В этой отвратительной клетке у узника очень мало развлечений, уверена, даже ты это понимаешь, — мой голос дрожит, но я держу подбородок высоко. — Нет нужды держать меня взаперти, как животное. Я не причиню вреда и покину ваш корабль, как только представится возможность.

Я медленно поднимаюсь, чтобы оказаться ближе к уровню его глаз, но он все равно остается таким высоким, что мне приходится запрокинуть голову, чтобы взглянуть на него, и я одариваю его своим самым свирепым взглядом.

— С чего ты взяла, что мы вообще зайдем в какой-нибудь порт? — спрашивает он, и на его лице расплывается ухмылка. Вот опять этот дразнящий тон, от которого у меня мурашки бегут по коже.

Я сужаю глаза еще сильнее, но он не отводит взгляда ни на секунду. Жар расползается по моей шее, но я не моргаю первой. Я не могу устоять перед вызовом, вспыхнувшим в его глазах.

— А с чего ты взял, что мне нужна гавань? Я с радостью пройдусь по доске, как только увижу берег.

Мой ответ застает его врасплох; его глаза расширяются лишь на мгновение, прежде чем он возвращается к прежнему суровому выражению лица.

— Я не веду переговоры со своими пленниками, — говорит он. — Но ты ответишь на мои вопросы, когда я, черт возьми, их задам.

Он поворачивается, чтобы придвинуть стоящий рядом табурет к клетке, но вместо того, чтобы сразу сесть, сначала изучает меня, словно что-то во мне кажется ему неправильным. Его взгляд скользит по моим белым волосам, по чешуе, а затем задерживается на раненой ступне. Если он и замечает испачканную кровью повязку, то не комментирует это. Только после этого он опускается на табурет, упираясь локтями в колени, со слабо сцепленными пальцами. Он выглядит собранным, но напряжение в линии его плеч выдает обратное.

— Кто перерезал швартовый конец? — спрашивает он, слегка подаваясь вперед.

— Я не понимаю, о чем ты, — осторожно отвечаю я. Если я скажу ему, кто это сделал, это вызовет лишь еще больше вопросов.

Его челюсть сжимается.

— Ты была на том причале, — продолжает он. — Мой корабль не дрейфует на свободу случайно. Кто-то отвязал его. — Его глаза слегка сужаются. — Я видел через окно в своей каюте, как ты убегала от нескольких мужчин.

Нежеланные воспоминания прокрадываются в мой разум: их голоса, сапоги, барабанящие по палубе вслед за бешено бьющимся сердцем.

— Я не была с ними, — говорю я, избегая его взгляда.

— Я не это спрашивал, — отрезает он. Его взгляд смещается к задней части моей клетки, на мгновение теряет фокус, а затем снова впивается мне в лицо. Он резко встает, табурет с неприятным скрежетом елозит по доскам.

— Кто, — он делает глубокий вдох носом, а затем так же медленно выдыхает, — были те люди?

Прикусив губу, я лихорадочно ищу правдоподобное объяснение, в которое он мог бы поверить, но в голову ничего не приходит.

— Охотники.

Его взгляд становится острее.

— Охотники на что, если быть точным?

У меня перехватывает дыхание. При моем замешательстве его губы кривятся в усмешке, словно он уже ухватился за край маски лжи, которую я так старательно создавала, и может сорвать ее с моего лица, когда только пожелает.

— На что они охотятся? — давит он, подходя ближе к прутьям.

Корабль внезапно взмывает вверх, а затем резко падает, и впервые за всё время он теряет равновесие. Его глаза снова метнулись в сторону, к пустому пространству рядом с лестницей, словно он что-то там искал.

— Они охотятся… на разное, — говорю я, хмуря брови и пытаясь разглядеть то место, куда он так упорно смотрит.

— Недостаточно хороший ответ, — тянет он. Его пальцы сжимают железо решетки, словно ему нужна точка опоры. — Ты подчинила Ларка своим пением. У тебя чешуя рассыпана по этой красивой, бледной коже. И ты смеешь лгать мне, что ты ведьма. — Его голос понижается. — Что? Думала, я не замечу?

В его глазах вспыхивает гнев, прежде чем они темнеют до черноты.

— Ты мне лжешь, — говорит он, и голос его звучит сухо и напряженно.

— Я не могу иначе, — шепчу я, и даже мне самой этот голос кажется слабым и неправдоподобным.

Его губы сжимаются в тонкую полоску. Я вижу, что терпение его на исходе. Когда он тянется к замку, я отступаю назад, пытаясь увеличить расстояние между нами. Дверь со стоном открывается, и он делает шаг в клетку. Мои пальцы сжимаются в кулаки, я оцениваю пространство за спиной — стена уже слишком близко. Есть только одна причина, по которой он мог открыть эту дверь: он пришел вырвать из меня правду.

— Ты всерьез рассчитываешь, что я в это поверю? — он начинает кружить вокруг меня медленными, расчетливыми шагами. — Что ты всего лишь какая-то безобидная ведьма с тягой к чешуе? Уверен, ты сама понимаешь, как абсурдно это звучит.

Я не смею пошевелиться. Даже дышать боюсь. Конечно, он мне не верит. Я и сама не верю собственной лжи. Я прикусываю язык, заставляя себя молчать, хотя каждый инстинкт внутри кричит — бежать, оскалить зубы, сделать хоть что-то.

— Видишь ли, моя сестра — морская ведьма, — продолжает он, и его слова звучат чуть тише. Он останавливается у меня за спиной, и от его близости меня пробирает дрожь. — Так что я чертовски много о них знаю. И я знаю наверняка: они не могут выбирать облик по своему вкусу. Моя сестра, если бы могла, выбрала бы прекрасную, сияющую чешую. Но вместо этого она застряла в форме живого рифа.

Он продолжает кружить вокруг меня.

— Так что попробуй снова, — говорит он, внезапно замирая.

Мое сердце бьется так громко, что он наверняка его слышит, учитывая, как близко он стоит.

— Кто ты? — спрашивает он, сузив глаза до узких щелочек. — Кодекс требует трибунала. Но я не терплю лжецов, и я не могу рисковать, оставляя тебя на борту, если не знаю, кто или что ты такое. Поэтому советую прекратить лгать, если не хочешь, чтобы я отрезал твой язык и скормил его рыбам.

Мое дыхание становится тяжелым. Пиратский трибунал. Отец рассказывал мне о них. Один член команды совершил ошибку — мне не сказали, какую именно, — и все они голосовали, решая его судьбу. Его бросили на крошечном островке посреди моря. Грим не лгал, когда говорил, что у капитана дурное настроение. Я вспоминаю слова призрака — о том, что я должна сказать ему правду. Несмотря на это, я думаю о том, чтобы снова соврать, выдумать что-то еще, создать новую ложь, чтобы спрятаться. Но я знаю: он распутает каждую ниточку моей лжи, пока всё полотно не расползется у него в руках.

— Я… — Горло перехватывает.

Он ждет, расставив ноги, словно человек, готовящийся к удару. Он уже знает, кто я. Я вижу это по тому, как он внимательно наблюдает за мной, словно только и ждет подтверждения. Если я произнесу это, пути назад не будет. Никаких притворств. Мой язык кажется свинцовым, и мне кажется, что в тот момент, когда я произнесу это вслух, земля уйдет у меня из-под ног.

— Я сирена.

Мое признание — лишь шепот, но достаточно громкий, чтобы он услышал. Слеза срывается из переполненных глаз, увлажняя щеку.

— По крайней мере, я думаю, что я сирена, — мой голос срывается.

В мгновение ока он выхватывает кинжал из ножен на поясе, рывком притягивает мою спину к своей груди и прижимает холодное лезвие к горлу. Мое тело цепенеет. Нижняя губа дрожит, когда я пытаюсь сдержать слезы. Я не смогла бы извлечь из горла ни звука, даже если бы захотела. А если бы и смогла, это всё равно не успокоило бы его. Он подобен шторму, гремящему над Морем Корон. Разрушительный и беспощадный.

— За двадцать девять лет я ни разу не слышал о сирене без хвоста, — выплевывает он мне в ухо, вдавливая кинжал так глубоко, что лезвие едва не прорезает кожу, а его рука сковывает меня, как железная клетка.

— Я говорю правду, — выдыхаю я, и коленки мои подгибаются. Какой бы дурой я ни была, открывая ему свой секрет, только глупец стал бы уверять пирата, что он сирена, не являясь ею на самом деле. Даже он должен понять это сквозь пелену своего гнева.