Я не отвожу глаз, сердце колотится, тяжесть всего сказанного давит на меня, подпитывая пульсацию под ребрами и вызывая дурноту.

— Я клянусь сначала спасти твой экипаж, — говорю я медленно. — Но после того, как я верну пением последнюю тень из этой команды, я клянусь морями: я буду петь и вырву твою тень обратно к тебе.

Долгую минуту он изучает меня.

— Я хочу видеть тебя целым, — шепчу я. — Я хочу снова увидеть ту твою версию, которую встретила во сне.

Проходят секунды. Его взгляд мечется туда-сюда, в нерешительности, прежде чем он сцепляет руки за спиной и выпрямляется.

— Да будет так… — его глаза скользят мимо моего плеча, к Глиму. — Но нам нужно усилить твою мощь.

Я сглатываю, чувствуя облегчение от того, что он позволил мне хотя бы попытаться его спасти.

— Как?

Уголок его рта приподнимается.

— У меня есть идея.

Я теряю счет дням, которые провожу в воде. Поначалу я пытаюсь считать их по смене света над палубой, по тому, как небо меняет свой оттенок с бледно-золотого на глубокий синий и обратно. Но время в Море Снов, кажется, течет не так, как обычно, и вскоре этот способ становится ненадежным.

Поэтому я вовсе перестаю считать и забираюсь в неглубокую лохань на главной палубе, которую Сейбл приказал наполнять морской водой снова и снова.

Из-за недостатка сна всё, что я знаю и чем стала, — это соль.

Соль в моих волосах, которые затвердевают, пока пряди не слипаются. Соль, засыхающая на коже, коркой покрывающая плечи и ключицы там, где чешуя не защищает их, скапливающаяся во впадинке у горла и на изгибе ребер.

Я отмокаю в ней часами, иногда по несколько раз в день, а потом закрываю глаза, чтобы поспать хоть немного.

Мы спим по очереди. Кто-то всегда стоит на вахте, пока другие отдыхают, и этот же человек следит за тем, чтобы ты проснулся, когда придет время. Мы не можем рисковать и спать все разом, пока находимся в Море Снов. Но даже когда усталость тянет меня вниз, мои мысли кружатся, как беспокойная птица в воздухе, не находя покоя. Я лежу без сна в своем гамаке по ночам, глядя на потолочные балки, слушая, как корпус корабля рассекает найденное нами течение. Вместе с ветром судно движется быстрее, чем, казалось бы, должно быть способно.

Такое чувство, что у нас заканчивается время.

Это значит лишь то, что на следующий день я буду оставаться в воде дольше, пока гул за ребрами не станет сильнее, мощнее. Он ощущается иначе, чем тогда, с Крысой. Когда я утопила его, сила нахлынула на меня подобно потопу. Здесь же она собирается и просачивается тонким, ровным ручейком.

С каждым днем соль вытягивает из меня больше сил и вливает в ответ еще больше. Но это больно. Мои суставы ноют и стягиваются с каждым днем, будто тело — это сосуд, слишком маленький, чтобы вместить столько мощи.

Сейбл всегда следит за тем, чтобы чистое сухое полотенце ждало меня каждый раз, когда я выхожу из лохани; он кладет его аккуратно сложенным на одну из ближайших бочек — так же заботливо, как когда-то, целую вечность назад, подавал изумрудное платье, которое принесла его тень.

Только сегодня Сейбл приносит полотенце сам.

Он наблюдает, как я выбираюсь из лохани, морская вода стекает с моего тела, с волос, образуя маленькую лужицу у моих ног. Он расправляет полотенце, делает шаг ближе и осторожно накидывает его мне на плечи, затем укутывает.

— Найтгласс кое-что заметил, — говорит он, медленно и мягко растирая полотенцем мои плечи.

Я проглатываю свое замешательство, сосредоточившись только на его руках. Несмотря на комфорт, который дарит его прикосновение, кажется, что он готовит меня к чему-то.

— Что там? — спрашиваю я.

— Мы пока не знаем, — он вздыхает. — Похоже на гигантскую стену.

Я бросаю взгляд через его плечо на открытое море. Вдали горизонт пересекает белая полоса. Даже издалека видно, что она бесконечно тянется к небу, прежде чем исчезнуть в облаках. По крайней мере, это не гигантский водопад.

— Это лучше, чем бездна, — шепчу я.

Уголок его губ приподнимается.

— Да.

Он изучает меня какое-то время, его взгляд теплеет, а на губах играет едва заметная улыбка. Помимо воли я бросаю взгляд на его ноги. Его тень едва видна — она тусклая и мерцающая.

— Ты не борешься с желанием выбросить меня за борт? — спрашиваю я, и мой голос звучит не громче шепота, пока я не отрываю взгляда от темного пятна у него в ногах. Я ожидаю, что он отмахнется сухой репликой, переведет тему.

— Нет, — тихо отвечает он. — И я надеюсь, ты понимаешь, что при нормальных обстоятельствах я бы никогда…

— Я знаю.

Я обрываю его на полуслове, поднимая взгляд. Я не хочу, чтобы он извинялся за то, что не может контролировать.

Все мысли вылетают у меня из головы, когда я делаю шаг навстречу и беру его руку в свою, осмеливаясь предложить ему утешение. Его ладонь кажется грубой на фоне моей чувствительной, покрытой солью кожи. Покалывание, которое она оставляет, кажется одновременно новым и до боли знакомым. Он уже держал меня — и он, и его тень, — и я не могу не жаждать этого ощущения его руки на своей талии.

Сначала он напрягается. Плечи сдвигаются к ушам, он замирает, словно статуя, застигнутый врасплох. Но когда я мягко провожу большим пальцем по его ладони, его плечи опускаются, а мышцы расслабляются.

— Я рад, — начинает он, делая вдох через нос. — Я рад, что ты знаешь: я никогда не хотел причинить тебе боль, рыбка.

Я сжимаю его руку, затем отпускаю, и на моих губах играет улыбка. Я скрещиваю руки на груди, плотнее закутываясь в полотенце, чтобы согреть дрожащее тело.

— Но оскорблять меня для тебя никогда не было проблемой?

Он пожимает плечами, слегка усмехаясь. — Не совсем. Держись рядом. Постарайся отдохнуть. Мы должны достичь стены к наступлению темноты.

— Капитан! — кричит кто-то из команды за его спиной.

Он поворачивается, не дожидаясь моего ответа, отдает четкий приказ и широким шагом направляется к штурвалу. Команда приходит в движение: матросы настраивают паруса и натягивают снасти, но напряжение в воздухе только сгущается. Пока я иду по палубе, а холодный ветер треплет мои волосы, очертания на горизонте становятся всё четче.

Стена вырастает с каждой минутой.

Она тянется от воды до самого неба, её поверхность бледная и неровная, ловит свет так, что невозможно понять, где она заканчивается, а где уходит в облака. Чем дольше я смотрю на неё, тем сильнее покалывает кожу от нервного пота, а гул за ребрами становится глубже.

Она кажется древней. Не заброшенной, а словно созданной самим морем, спрятанной здесь, подальше от глаз тех, кто не был рожден морем. Пираты беспокойно переминаются с ноги на ногу, напряжение буквально вибрирует по всей палубе, но меня оно не пугает так, как их. Напротив, в груди поселяется что-то тихое. Узнавание. Облегчение.

Ощущение окутывает меня медленным, почти нежным потоком, становясь неизбежным. Что бы ни ждало за этой преградой, оно знает меня. Я чувствую это нутром, костями, самой солью, прилипшей к коже.

Глим горит ярче, чем когда-либо, его серебряная нить тянется вперед, натянутая как струна, прямо к стене.

Когда мы подходим ближе, становится видно нечто еще.

Проход.

И мы идем прямо к нему.

Я стою на баке, прямо за штурвалом, ветер терзает мою одежду. Я радуюсь морским брызгам, которые колют лицо, и холоду, пришедшему с закатом. Я ничего этого не чувствую, не по-настоящему. То, что я ощущаю под кожей, — это предвкушение. Чистый, сладостный восторг, от которого каждая вена в моем теле наполняется электричеством, будто крошечные молнии пронзают меня насквозь.

Я сжимаю пальцы на леерах, глядя, как стена вырастает перед нами. Я вытягиваю шею, пытаясь рассмотреть её вершину, но бледная громада, кажется, не имеет конца. Она изогнута и местами гладкая, а местами неровная, словно внутренняя сторона раковины. Она мягко мерцает, почти переливаясь, будто под поверхностью теплится жизнь. Я слежу за ней взглядом, пока она не исчезает в облаках.