Я жду, что он сократит оставшееся расстояние и вонзит клинок прямо мне в сердце, прежде чем кто-то успеет до меня добраться. Прежде чем Сейбл успеет меня спасти. Но охотник не двигается.

— Капитан приказал взять тебя живой, — сплевывает он. — Это приносит наибольшую прибыль. Вижу, у тебя появились новые блестящие чешуйки.

Его взгляд падает на мои ноги.

Страх пузырится в желудке, прежде чем скрутить его так сильно, что палуба кренится у меня под ногами. Застыв, я наблюдаю, как он вытаскивает грязную тряпку из своих бриджей, нависая надо мной. Я прижимаюсь спиной к мачте, словно пытаясь слиться с ней, если постараюсь достаточно сильно.

Сила внутри меня исчерпана, и все же я задаюсь вопросом, что произойдет, если я потянусь к ней, несмотря ни на что.

Когда он наклоняется, чтобы схватить меня, я дергаю за струны своей песни и открываю рот. Горло пронзает боль, когда первая нота вырывается наружу, и она пропитана привкусом железа. Кровь течет по губам, стекает на подбородок, прилипая к коже медленными, тяжелыми каплями, пока я пытаюсь вдохнуть воздух в легкие. Я выплевываю её, чтобы не захлебнуться, упираясь обоими ладонями в окровавленное дерево.

Он смеется, и слезы застилают мне зрение.

Я поднимаю голову ровно настолько, чтобы увидеть, как он стоит там, расслабленно держа клинок в руке, его плечи опущены с той легкой уверенностью человека, который знает, что исход этого боя уже предрешен. Его глаза с открытым удовлетворением скользят по мне, пока изо рта продолжает течь кровь.

— Это всё? — спрашивает он.

Ты слаба. Море шепчет мне на ухо, и на мгновение я верю ему. Верю, что всё так и закончится — на руках и коленях, в смеси крови Сейнта и моей собственной.

Да, я слаба.

Но это не значит, что я не могу быть храброй. Я выживала так долго не для того, чтобы всё закончилось здесь, в руках людей, от которых я бежала всю свою жизнь. Я предпочту умереть, чем позволю им сорвать хоть одну чешуйку с моего тела.

Мои пальцы дрожат. Что-то шевелится под кожей, медленное давление на кончиках пальцев, словно нечто, глубоко зарытое в моих костях, пытается вырваться на свободу.

Затем расцветает боль, и мои ногти подаются вперед, удлиняясь за пределы возможного, истончаясь в прозрачные, изогнутые острие, которые едва заметно поблескивают в тусклом свете.

Когти.

Я медленно поднимаю взгляд на него. Улыбка на лице охотника гаснет, когда он их видит. Мой рот растягивается в усмешке, которая не принадлежит той женщине, которой я была еще несколько недель назад.

Его глаза расширяются.

Слишком поздно.

Моя рука выбрасывается вперед с естественной точностью, быстрее, чем он успевает среагировать. Мои когти чисто врезаются в заднюю часть его ноги, чуть выше пятки, глубоко вонзаясь в толстое сухожилие и полностью перерезая его.

Он кричит, и этот крик — музыка для моих ушей.

Звук исторгается из него, когда его тело оседает, ноги подкашиваются, и он с силой падает на колени. Клинок, который он держал мгновение назад, бесполезно гремит по палубе.

Кровь льется из раны. Яркая. Горячая. Живая.

Да, — снова шепчет море.

Мои руки без колебаний погружаются в нее, пальцы тонут в этом тепле, пока инстинкт полностью берет верх, направляя меня. Я провожу окровавленными ладонями по своей коже, размазывая кровь по рукам медленными, осознанными движениями, словно нанося боевую раскраску.

Сирена пробуждается, а вместе с ней — и моя сила.

Она врывается в меня с внезапной яростью, заполняя тело, вытесняя ту слабость, что жгла меня еще мгновение назад. Сила возвращается ко мне непокорными, пульсирующими толчками, становясь всё интенсивнее по мере того, как страх начинает блестеть в глазах охотника.

Он пытается отползти.

Я позволяю своему голосу подняться снова, и в этот раз он не дрожит. Нота звучит низко и уверенно, мгновенно вибрируя в его теле, плотно обвивая его слабеющую волю, пока он не замирает. Когда его руки безвольно падают по бокам, я понимаю, что мой приказ глубоко укоренился в его сознании.

— Встань.

Его изувеченная нога бесполезно волочится следом, когда он заставляет себя подняться, лицо его бледно от агонии. Дрожа, он поворачивается к борту и делает медленные, покорные шаги.

Под ним простирается море — черное и бесконечное, чью гладь нарушает лишь неистовая качка кораблей. Вокруг меня безжалостно продолжается битва, лязг стали о сталь резкими вспышками разрезает воздух. Где-то слева от меня человек вскрикивает, прежде чем звук внезапно обрывается, сменяясь влажным стуком чего-то тяжелого, упавшего на палубу.

Я знаю, что это был кто-то из наших, даже не глядя.

Охотник шатается, стоя над водой, его пальцы сжимают поручни так, словно какой-то последний инстинкт борется за возвращение к нему. Но я не отпускаю его из-под своего контроля.

— Прыгай.

Я отдаю приказ, и он разжимает руки. Его тело падает в темноту с глухим, далеким всплеском, который почти мгновенно растворяется в грохоте битвы. В тот момент, когда он исчезает, сила с неистовой яростью возвращается ко мне, опьяняя чувства сладким вкусом смерти и чистой, нефильтрованной мощью.

Я больше не чувствую слабости.

Запах крови и пороха наполняет воздух вокруг, толстый и удушливый, отравляя мои легкие с каждым вдохом. Я поворачиваюсь, чтобы увидеть, что разворачивается передо мной.

Грим в нескольких шагах, его фигура зажата в жестоком бою сразу с двумя охотниками. К моему удивлению, он орудует топором, а не мечом, оттесняя нападавших. Но он замедляется, и его искаженное гримасой лицо — явный признак истощения.

Один из охотников делает низкий выпад, Грим блокирует удар, но второй заходит ему за спину и поднимает оружие высоко над головой.

Я возвышаю голос, концентрируясь только на нем. Нота вырывается из груди, чисто прорезая хаос, и находит охотника как раз в тот момент, когда его клинок начинает движение вниз. Он замирает, тело цепенеет прямо в движении, когда звук проникает глубоко в хрупкий центр его сознания.

Грим замечает его теперь, недоумение вспыхивает на его лице, когда охотник отступает от него вместо того, чтобы атаковать.

Иди.

Прыгай.

Тони.

Он проходит мимо Грима, плечом задевая его, когда движется через самый центр битвы к борту, игнорируя окрики своих людей.

Когда он прыгает, взгляд Грима на короткий миг встречается с моим, прежде чем он снова взмахивает топором.

Между нами проносится понимание, и я слегка кривлю губы в улыбке, чувствуя, как всё больше силы вливается в мою систему.

Я сканирую палубу в поисках Сейбла.

Нашла. Он перемещается между своими противниками со смертоносной точностью, его клинок сверкает в узких дугах, заставляя их отступать шаг за шагом. Но их слишком много, их тела смыкаются вокруг него, как бы яростно он ни рубил. Он не сможет вечно сдерживать их. Мое сердце сжимается от мысли о клинке, вонзающемся в его грудь, о том, как он истекает кровью, подобно Сейнту.

Поэтому я не даю своей песне угаснуть. Вместо того чтобы подавить её и подчиниться инстинкту, требующему остановиться, я позволяю ей расширяться. Сила разливается наружу медленными волнами, пульсируя в воздухе вокруг меня, словно само море выбрало мое тело в качестве своего сосуда.

Не раздумывая, я поднимаю руки, растопыривая пальцы в воздухе, словно могу почувствовать саму форму этой энергии. Моя песня проносится по палубе, проскальзывая сквозь звон стали, и обвивает — не одного, а сразу двоих охотников, атаковавших Сейбла.

Один из них цепенеет первым, его клинок дрожит, прежде чем упасть на доски. Затем тело второго застывает на полудвижении, словно его удерживает невидимая сила. Их разум сопротивляется моей мощи, и я чувствую, как напряжение разрывает меня изнутри; легкие горят так, будто каждый вдох продирается сквозь битое стекло.

Движение мелькает на периферии зрения. Еще двое охотников вырываются из хаоса, их глаза прикованы ко мне — к моему горлу. Беглый взгляд по сторонам говорит мне, что никто не может вмешаться: никто не может оставить свою позицию, не рискуя собственной жизнью.