Кайлия.

Я узнаю ее где угодно — по этим темным, всезнающим глазам и по тому, как ее волосы липнут к плечам, словно густое масло.

Она поднимает руку и осторожно прижимает палец к губам, а затем кивает на балку рядом с собой.

На ней прибит лист пергамента, края бумаги свернулись. Хотя они не смогли передать его черты идеально, я все равно узнаю это лицо. Я никогда не смогла бы забыть этот слегка искривленный нос и темные кудри — не в этой жизни, во всяком случае. Сейбл, набросанный углем. Под ним — другие листы, накладывающиеся друг на друга. Грим, Найтгласс и все остальные, кого я успела узнать и полюбить. Под каждым изображением — жирная красная надпись, которую я видела расклеенной по всему острову на таких листовках, пока росла.

Разыскивается.

Я моргаю, пытаясь сдержать слезы. Он не может прийти сюда. Он не придет за мной. Даже если бы этой бумажки не существовало и здесь его не ждала бы смерть, море уже вцепилось в него своими когтями. Оно уже призвало его домой, прежде чем мы достигли Моря Первой Песни. Я не смогла вернуть его тень, и этим приговорила его к смерти. Вероятно, он сейчас снова в Море Костей, перелезает через леера, чтобы утопиться, как и все остальные потерянные души. И самое страшное? Он сделает это совсем один, потому что я была достаточно глупа, чтобы сдержать свое обещание и сначала спасти его команду.

Пока Кайлия пробирается по деревянному мостику к моему прилавку, я замечаю кораллы, повторяющие контуры ее силуэта. Любой проходящий мимо человек не понял бы, что скрывается под плащом, но если знаешь, на что смотреть, их нельзя ни с чем спутать. Она останавливается передо мной, и слеза падает из моих глаз прямо на темные доски под моей головой. Кто-то пришел за мной. Ее взгляд скользит по моему телу, изучая мою новую форму без узнавания, пока не достигает лица, где она задерживается на мгновение.

— Поверните ее, — говорит она.

Гримсбейн переносит вес с ноги на ногу, его брови ползут вверх от подозрения, а губы сжимаются в тонкую линию.

— Собираешься купить?

Кайлия слегка склоняет голову набок, молча изучая меня прищуренными глазами.

— Смотря что. В этой уже почти ничего не осталось, — отвечает она. — Выглядит так, будто одной ногой уже в могиле.

Охотник рядом с ней фыркает и делает шаг ближе, его рука сжимается на веревке, привязанной к моему хвосту.

— Она стоит больше, чем ты можешь себе позволить, ведьма.

— Я хочу ее, — говорит она, и в ее голосе нет ни тени покорности.

Он смеется и резко дергает веревку вниз. Боль пронзает мой хвост, отдаваясь в самом черепе, и я вгрызаюсь в кляп, заглушая крик.

— Для чего?

Выражение лица Кайлии не меняется, но я вижу, как напрягаются ее плечи под тяжелым плащом.

Она вскидывает подбородок.

— Это не твое дело.

Его хватка на веревке крепнет, он выпрямляется, становясь угрожающе высоким.

— Я не продаю ведьмам, — сплевывает он.

Когда Кайлия никак не реагирует, охотник поворачивает голову, услышав, как кто-то окликнул его сзади. Его внимание переключается. Кайлия делает шаг ближе — достаточно близко, чтобы я могла разглядеть тревогу в ее глазах.

— Он здесь, — шепчет она, едва шевеля губами, и ее взгляд мечется между охотником и мной.

У меня перехватывает дыхание, и я тут же ищу глазами Сейбла в толпе рынка, который сейчас гудит, как растревоженный улей. Воздух наполнен криками торговцев, звоном монет и скрипом телег, катящихся по докам. Но нет ни следа моего темноволосого капитана-пирата.

Я быстро качаю головой, снова встречаясь с ней взглядом. Он не должен быть здесь.

Что-то мелькает в ее глазах, и уголок ее рта приподнимается в усмешке.

— Ты же знаешь, какой он упрямый. Даже море не смогло удержать моего брата, когда он решил найти тебя.

Охотник поворачивается обратно к ней, его лицо искажено гримасой ярости.

— Кажется, я велел тебе убираться, — говорит он. Его рука ложится на рукоять ножа; безмолвное предупреждение тяжким грузом повисает в воздухе между ними. — Я не стану продавать таким, как ты.

Кайлия изучает его мгновение. Она поднимает голову, ее челюсть сжимается, когда она встречается с ним взглядом. В ее глазах нет страха, лишь клубящаяся тьма презрения.

— Я дам тебе двести золотых соверенов.

Даже люди на соседних платформах оборачиваются на эту цифру, их голоса смолкают. Такое золото может изменить всё для простого человека, вроде этого охотника. Оно покупает корабли. Оно покупает жизни. Свободу.

Гримсбейн издает тихий свист.

— Щедрое предложение, — говорит он, хотя в этом слове нет ни грамма благодарности. Его глаза снова пробегают по ней, по плащу и едва различимым очертаниям под ним. — Но недостаточно.

— Триста, — бросает она, будто это сущие пустяки.

— Ты не понимаешь, — отвечает он с гадкой ухмылкой. — Я не стану продавать тебе.

Когда я перевожу взгляд вверх, его ладонь опускается ниже, туда, где веревка перехватывает мой хвост, и его грязные пальцы тянутся к моей чешуе.

— Если ты еще хоть раз дотронешься до нее, — раздается голос у него за спиной, — я отрежу эту руку и запихну тебе в глотку.

Охотник замирает. Он медленно оборачивается, мышцы его лица напрягаются, пока он лихорадочно ищет владельца голоса в толпе.

Никого.

Но я инстинктивно знаю, кому принадлежит этот зловещий голос, и позволяю ему окутать мое израненное тело, словно густым, сладким медом. С бешено колотящимся сердцем я обвожу взглядом толпу, разыскивая пирата, достаточно безумного, чтобы ступить на земли людского короля только ради меня. Ради обреченной сирены, которую уже невозможно спасти.

Я узнаю его по осанке. Высокий, широкоплечий, лицо скрыто в тени капюшона, натянутого до самых темных бровей.

Затем он поднимает голову.

Отбрасывает капюшон назад.

Мой пульс пропускает удар.

Сейбл, ты глупый, такой глупый пират.

Когда Гримсбейн узнает его, уверенность покидает его лицо вместе с краской.

— Ты, — шепчет он.

Сейбл не отвечает, его взгляд прикован к руке охотника, что сжимает мой хвост в том месте, где его удерживает веревка. Он делает медленные, уверенные шаги в мою сторону. Я извиваюсь, когда он приближается, крича сквозь ткань кляпа, чтобы он был осторожен.

Когда охотник вонзает пальцы в мою плоть, я вскрикиваю от боли. И тут начинается настоящий ад. Сейбл сбрасывает плащ и одним стремительным движением выхватывает саблю. Его рука описывает чистую, решительную дугу — сталь вспыхивает в свете фонарей, прежде чем с отточенной точностью рассечь плоть и кость. Кисть охотника падает, отделенная от него так чисто, что на мгновение он даже не осознает, что она больше не держится на его руке.

Кровь хлыщет из раны бурным потоком, приводя мою сирену в восторг. Его крик разрывает рынок, когда он отшатывается назад, привлекая внимание людей с соседних прилавков. Вскоре они окружают нас. Когда еще один охотник бросается на Сейбла, тот сокращает дистанцию двумя широкими шагами и снова поднимает клинок. Их оружие сталкивается с резким звоном, и вскоре мужчина издает сдавленный стон под натиском силы Сейбла. Резким поворотом запястья он выводит охотника из равновесия, а затем бьет его рукоятью по голове, заставляя врезаться в деревянные столбы рядом с прилавком.

Вокруг нас хрупкая иллюзия порядка рушится под напором внезапного насилия. Еще больше мужчин откидывают капюшоны, открывая лица, которые я знаю так же хорошо, как свое собственное.

Первым я узнаю Грима — прежде всего по топору, который он носит с собой. Он выхватывает его из-под плаща и вонзает в грудь ближайшего охотника; от удара того сбрасывает с платформы. Найтгласс появляется рядом с ним, его клинок уже капает кровью, и он бросается в бой с одним из людей охотника.

Следом выходят другие члены экипажа «Ноктис», мгновение назад скрывавшиеся среди купцов и покупателей, — теперь они шагают вперед с обнаженной сталью. Я узнаю Найтгласса, Мэтча и даже кока.