Папка с грифом «не моё» у меня в последнее время подозрительно толстела.

Глава 7. Сзади, Варвара Андреевна

В пятницу в семь ноль ноль он стоял у моего подъезда.

Не в семь ноль две. Не в шесть пятьдесят восемь. В семь ноль ноль — я специально посмотрела на часы, потому что человек, который приезжает минута в минуту, говорит о себе больше, чем час допроса. Этот говорил: «я уважаю чужое время и презираю опоздания». Я с таким могла бы сработаться. Если бы он сообщал мне хоть что-нибудь, кроме времени.

Я вышла. И на секунду пожалела, потому что он стоял, прислонившись к машине, в тёмном пиджаке поверх своей вечной тёмной рубашки, и выглядел так, что мне пришлось напомнить себе, зачем мы едем.

Мы едем ловить афериста.

Не любоваться напарником. Любование напарником в протоколене предусмотрено.

И ещё машина.

Машина была — я в них не разбираюсь, но даже я поняла, что это много денег, тихо стоящих у моего обшарпанного подъезда. Большая, тёмная, представительская, из тех, в которых возят не людей, а Людей, с большой буквы, в галстуках, к которым нельзя без записи.

— Корсаков, — сказала я, — вы это ограбили или одолжили?

— Моя, — сказал он.

— У вас такая машина?

— У меня, — сказал он спокойно, — после прошлого года не осталось почти ничего, кроме свободы и машины. Свободу в багажник не положишь. Пришлось оставить машину.

Я не поняла, шутка это или нет. У него вообще никогда не понятно. Но «после прошлого года» он сказал так, что я решила не лезть — у этих людей, я уже усвоила, за плечами целый сезон, который мне показывают по чуть-чуть.

— Значит так, — сказала я, садясь и переходя на деловой тон, единственный, в котором я чувствую себя в безопасности. — План. Я захожу. Вы — нет. Вы ждёте снаружи и страхуете. Я веду беседу, тяну детали. Если что-то не так — подаю знак.

— Какой знак?

Я задумалась. О знаке я не подумала.

— Я… поправлю серёжку.

— Вы не носите серёжек.

— Откуда вы… — Я потрогала уши. Серёжек не было. — Ладно. Уроню салфетку.

— Уроните салфетку, — согласился он. — Это делают все. Никто не подумает. — Пауза. — Только снаружи я ждать не буду.

— Почему это?

— Потому что вы изображаете женщину при деньгах и без мужа, — сказал он. — У такой женщины есть человек, который её возит. Который ждёт, пока она ужинает, и отвозит домой. Если вы приезжаете одна, за рулём, и одна же уходите в ночь — вы не богатая одинокая дама. Вы следователь на служебной. Он это срисует за минуту.

Я открыла рот возразить.

И закрыла. Потому что это было логично. Унизительно логично.

— То есть вы, — уточнила я, — будете изображать моего водителя.

— Я буду сидеть в стороне с кофе и ждать мадам, — сказал он. — На таких не смотрят. Водитель — самая невидимая фигура в любом ресторане. Невидимее только официант, но официантом мне уже поздно переучиваться.

И вот тут я засмеялась. Вслух, неожиданно для себя, потому что «официантом мне уже поздно переучиваться» он выдал ровно с тем же каменным лицом, с каким говорил всё остальное, — и в этом и была шутка. Не в словах. В том, что человек-скала позволил себе пошутить над собой, не сдвинув ни одной мышцы.

— Корсаков, — сказала я. — Выпошутили .

— Не выдумывайте, — сказал он и завёл мотор.

Но я-то слышала.

В ресторан мы вошли порознь — я первая, он через пару минут. И, надо отдать ему должное, перевоплотился он мастерски: сел в стороне, заказал кофе, достал телефон и сделался ровно тем, кем должен был, — человеком, который привёз и теперь убивает время. Скучающий водитель состоятельной дамы. Я бы сама в него не поверила, если бы не знала. На него действительно не смотрели. Богатый зал не видит обслугу — это, между прочим, главный секрет всех мошенников и всех шпионов на свете.

Артур пришёл ровно настолько с опозданием, чтобы это считалось элегантным. Тонкая настройка. Профессионал.

— Варвара. Вы ещё прекраснее, чем я запомнил.

— А вы ещё пунктуальнее, чем обещали, — сказала я, и он рассмеялся, приняв колкость за кокетство.

Мы сели. Он заказал вино, которое я не буду пить, и закуски, которые я съем все, потому что нервничаю с аппетитом. Включил то самое обаяние, отрепетированное до миллиметра, и принялся за работу: тепло, внимание, выверенная доза интереса.

И я работала. Тянула, уводила в нужную сторону, ловила нестыковки, запоминала имена, которые потом пробью. Я была хороша. Я знаю, когда я хороша.

Беда была в том, что примерно треть внимания упрямо уходила не на афериста.

А на скучающего водителя с кофе через несколько столиков.

Я не смотрела на него — я профессионал, я не палю прикрытие. Но я его чувствовала. Спиной, затылком, кожей, как чувствуешь солнце сбоку, даже не глядя на солнце. Я знала, что он там. Знала, что он держит в поле зрения и меня, и зал, и руки Артура, как и положено. Но в какие-то моменты — могла поклясться — и просто меня.

И когда Артур в очередной раз накрыл мою руку своей — тёплой, ухоженной, отрепетированно-нежной рукой профессионального лжеца, — я поймала себя на странном.

Мне было неприятно, что эту руку видит Игорь.

Не противно от руки афериста — к этому я была готова, это работа. А именно — неприятно, что Игорь видит, как другой держит мою руку. Как будто это имело значение. Как будто между мной и скучающим водителем с кофе было что-то, что чужая рука могла испортить.

Я высвободила руку — потянувшись за бокалом. И, поднося бокал к губам, на долю секунды не удержалась и скользнула взглядом через зал.

Игорь смотрел прямо на меня.

И лицо у него было — не водителя. Не скучающего. На секунду, пока он не успел спрятать, лицо у него было человека, который очень хочет встать, подойти и убрать чужую руку с того, что считаетсвоим .

А потом он опустил глаза в телефон и снова стал невидимкой.

Но я видела. Я следователь. Я вижу то, что люди прячут.

И весь остаток вечера пыталась понять, почему от этой одной секунды мне стало теплее, чем от всего отрепетированного обаяния напротив.

Артур проводил меня до выхода. Договорился о следующей встрече — клевал медленно, осторожно, как хороший хищник. Поцеловал руку. И, что важно, не ушёл сразу: остановился на крыльце прикурить, явно намереваясь проследить, как именно уезжает богатая одинокая Варвара. Хищники проверяют добычу до конца.

И вот тут я чуть всё не завалила.

Потому что к машине я пошла на автопилоте — уставшая от роли, от обаяния, от чужой руки, — и на автопилоте же взялась за ручку передней двери. Той, что рядом с водителем. Как делаю всю жизнь, потому что всю жизнь сажусь вперёд, потому что ездить сзади, когда впереди свободно, кажется мне барством и глупостью.

Игорь, уже стоявший у машины, не дал мне открыть дверь.

— Сзади, Варвара Андреевна, — сказал он негромко, но так, что я мгновенно поняла: на нас смотрят.

— Что?

— Дамы вашего положения, — сказал он, открывая мне заднюю дверь с лёгким поклоном, безупречным, отработанным поклоном профессионального водителя, — ездят сзади. Спереди ездит обслуга.

Я застыла на полсекунды. Поняла. И, проглотив пять заготовленных колкостей, царственно — насколько можно быть царственной, когда у тебя горят уши, — опустилась на заднее сиденье.

Игорь закрыл за мной дверь. Обошёл машину. Сел за руль. На крыльце Артур докурил, удовлетворённо кивнул каким-то своим мыслям — картинка сошлась, богатая дама, личный водитель, всё как надо — и ушёл.

Мы тронулись.

Я сидела сзади, как барыня, и кипела.

— Вы получили от этого удовольствие, — сказала я в затылок водителю.

— Я выполнял легенду, — сказал затылок.

— Вы поклонились. С поклоном. «Дамы вашего положения». Вы это смаковали, Корсаков, я слышала по голосу.