И я, человек, который полжизни уходил в разные стороны со всеми, потому что так безопаснее, потому что в одну сторону с тобой — это уже привязанность, это уже поводок, это уже за кого-то страшно в три часа ночи, — я посмотрел на неё и сказал правду. Простую. Без «вторника», без «это работа», без обороны.

— Потому что в разные стороны я больше не хочу.

Она сказала «я тоже». И за стеклом, я уверен, в этот момент Жанна беззвучно закричала «я же говорила», а Ева посмотрела на нас с видом полководца, выигравшего кампанию, которую сама же и спланировала.

Пусть смотрят. Я слишком давно не стоял на одном балконе с человеком, рядом с которым не хочется в разные стороны. Я забыл, как это. Оказалось — холодно, неловко, банда подсматривает в двенадцать глаз, и при этом почему-толучше , чем всё, что было за последние много лет.

Домой я шёл пешком. Я часто хожу пешком — но в этот раз компания была хорошая, потому что я всю дорогу думал о ней и впервые за долгое время не пытался это прекратить.

Дома я сделал то, в чём не признаюсь под пытками.

Я дочитал «Гадюку в сиропе».

Садовника, как и было обещано, отравила экономка. Из ревности. Развязка была антинаучной, недоказуемой и держалась на совпадении, которое в реальной жизни не совпадает.

Я закрыл книгу и поймал себя на том, что доволен. Не сюжетом — сюжет был так себе. А тем, что теперь, когда Варя в следующий раз начнёт пересказывать мне очередную историю про собаку и тапок, я смогу спорить с ней по существу. На равных. На её территории, куда она пускает не каждого, а точнее — не пускала никого, пока я не нашёл вход под гречкой.

Это, как сказала бы одна знакомая мне следователь, улика.

А улики я довожу до конца. Даже если улика — это любовь, а до конца — это, кажется, очень, очень надолго.

Глава 17. Воскресный обед

По воскресеньям я обедаю у родителей. Это не традиция. Этоявка , на которую не явиться нельзя, потому что генерал Ворон не признаёт уважительных причин, кроме государственного переворота, да и то попросил бы перенести переворот на понедельник.

Мой папа — генерал. На пенсии, но это, как я уже говорила, не лечится. Папа тридцать лет командовал людьми, и выйдя в отставку, он не перестал командовать — просто сократил армию до состава одной семьи. Теперь он командует мамой, мной, котом (у родителей кот, толстый и наглый, единственное живое существо, которое игнорирует генеральские приказы, за что я его уважаю) и, по возможности, государством, через телевизор.

Я приезжаю по воскресеньям, ем мамин борщ, выслушиваю папин доклад о состоянии страны и отбиваю традиционную атаку на тему «когда ты бросишь эту беготню и устроишь личную жизнь». Это длится годами. Это отлажено, как развод караула. Я знаю свои реплики, папа знает свои, мама знает, когда подавать второе, чтобы прервать особо острый момент.

В то воскресенье сценарий полетел к чертям. Потому что папазнал .

Я поняла это сразу. По тому, как он на меня посмотрел поверх очков, когда я вошла. Так папа смотрел на подчинённых, которые думали, что что-то от него скрыли. Это взгляд человека, у которого есть папка, и в папке —ты .

— Здравствуй, дочь, — сказал он. И добавил, без перехода, потому что генералы не тратят время на артподготовку, когда можно сразу бить по штабу: — Корсаков Игорь Витальевич. Тридцать пять лет. Бывший военный. Холдинг. Та ещё биография. Рассказывай.

Я застыла в дверях с тортом в руках.

— Пап. Ты пробил Игоря по базам.

— Я навёл справки, — поправил папа с достоинством. — О человеке, который возит мою дочь по ночам на какой-то представительской машине. Мне доложили.

— Тебе ДОЛОЖИЛИ? У тебя что, агентура в моей жизни?

— У меня, — сказал папа, — везде агентура. Я тридцать лет её выстраивал. Не для того, чтобы она простаивала, когда речь о единственной дочери.

Я посмотрела на маму. Мама развела руками — мол, ты же его знаешь, я предупреждала, ешь борщ, пока горячий. Мама за тридцать лет брака выработала единственно верную тактику:кормить в перерывах между залпами.

— Итак, — сказал папа, разворачивая невидимую карту боевых действий. — Корсаков. Спецназ в прошлом. Потом — частная безопасность, холдинг, тёмная история, в которой все остались живы и на свободе, но осадочек, как говорится. Никаких активов на своё имя. Никакой собственности, кроме машины. Холост. Ни семьи, ни детей, ни, прости господи, перспектив. — Он снял очки. — Варвара. Это не партия. Это анкета человека, которого я бы не взял к себе даже в водители.

— Он не нанимается к тебе в водители, пап.

— А куда он нанимается? — спросил папа. — К тебе в кого? Ты следователь. Дочь генерала. У тебя образование, звание, квартира, машина, будущее. А он — кто? Молчаливый охранник без гроша за душой и с биографией, которую даже мои источники читают через губу.

И вот тут онпопал . Не туда, куда целился, — а туда, где у меня по-настоящему больно.

Потому что папа всю мою жизнь делал ровно одно: оценивал людей по анкете. По должности, по активам, по перспективам, по строчкам в личном деле. Он и меня так оценивал — всю жизнь. «Следователь — не профессия для девочки». «Полевая работа — не для тебя». «Тебе бы в кабинет, на спокойную должность, по моей линии». Папа меня любил — и всю жизньне видел . Видел анкету «дочь генерала, перспективная, надо пристроить», а неменя , Варю, которая лезет в кусты сирени за Гнидиными, потому что ей это нравится, потому что она в этомживая .

Меня всю жизнь оценивали по анкете и находили, что я занимаюсь не тем. И вот теперь тот же самый взгляд папа наводил на единственного человека, который меня по анкете не оценивал ни секунды. Который с первой встречи видел не «дочь генерала», а меня — до косточек, до миллиметров, до Донцовой под гречкой.

— Пап, — сказала я, и голос у меня сел. — Знаешь, что самое смешное? Игорь — единственный человек за мою жизнь, который посмотрел на меня и увиделне анкету . Не «дочь генерала, надо пристроить». А меня. Просто меня. С первого взгляда. Без твоих источников и личных дел.

— Это потому, что ему нужна твоя анкета, — сказал папа. — Без гроша мужчины всегда смотрят на женщин «просто так». Это самый дешёвый способ.

— Он не взял у меня ни рубля. Он возит меня бесплатно, страхует бесплатно, читает ради меня Донцову…

— Кого читает?

— Неважно, — сказала я. — Дело в том, пап, что ты опять делаешь то, что делал всю жизнь. Ты смотришь в анкету и решаешь за меня, что мне нужно. Ты всю жизнь решал за меня, что мне нужно. Профессия не та. Работа не та. Теперь вот человек не тот.

Папа помолчал. Он не привык, чтобы я переходила в наступление, — обычно я отбивалась и отступала к десерту. А тут я стояла и шла на штаб.

— Я желаю тебе добра, — сказал он наконец. Жёстко. — Я твой отец. Я обязан.

— Ты желаешь мне добра, которое сам для меня придумал, — сказала я. — А я хочу своё. Может, кривое, может, без активов, может, ростом два метра и молчит, как партизан. Номоё .

— Он тебя погубит, — сказал папа. — Такие люди не умеют беречь. Они умеют только… — папа поискал слово, —стеречь . На расстоянии. Молча. А потом в один день решают, что лучше тебя знают, что тебе надо, и уходят, не спросив, оберегая. Я таких видел. Я сам, — он вдруг запнулся, — я самтакой . И я знаю, чем это пахнет для того, кто рядом.

И это была самая честная вещь, которую папа сказал мне за много лет.

И, как всякая честная вещь от папы, она застряла в моей голове занозой, которую я не смогла вынуть.

Потому что в папиных словах — злых, несправедливых, продиктованных контролем, — была одна крупица, которую яузнала . «Решают, что лучше тебя знают, что тебе надо, и уходят, оберегая, не спросив».