Папка «не моё» больше не закрывалась совсем.

Я пересталапытаться .

Глава 14. Сыщица Дарья

Он впервые оказался у меня дома в четверг, и виновата в этом была сломавшаяся кофемашина.

То есть формально виноват был аферист — мы засиделись допоздна, расписывая, как я буду тянуть «Артура» до передачи денег, и делали мы это у меня, потому что моя квартира была ближе, а время — позже некуда. Но если копать вглубь, как я люблю, то корень зла был в кофемашине, которая выбрала именно этот вечер, чтобы издать предсмертный хрип и отказаться варить кофе двум уставшим людям, которым ещё работать.

— У меня есть турка, — сказала я. — Где-то. Поищите на кухне, я пока разложу бумаги.

Это была ошибка. Не разложить бумаги — а пустить Игоря Корсакова, человека, который читает помещения как раскрытые дела, одного, без присмотра, в мою кухню.

Потому что в моей кухне, в нижнем ящике, под турками и пакетами с гречкой, жила моя тайна.

Я услышала тишину.

Особенную тишину. Тишину человека, который что-то нашёл и теперь решает, как с этим быть. Я эту тишину знаю с обратной стороны — сама её произвожу на обысках.

Я влетела на кухню.

Игорь стоял посреди моей кухни и держал в руках — бережно, двумя руками, как держат вещественное доказательство, — книжку. Мою книжку. С собачкой на обложке. А за его спиной зиял открытый нижний ящик, в котором обнаружился весь мой позор: не одна книжка. Не две. Стопка. Башня. Коллекция всей жизни, тщательно спрятанная под гречкой именно для того, чтобы её никогда, ни при каких обстоятельствах, не нашёл ни один человек с двумя метрами роста и привычкой искать турку слишком тщательно.

— Это, — сказала я голосом, которым обычно зачитывают права, — не то, что вы подумали.

— Это, — сказал Игорь, разглядывая обложку, — «Гадюка в сиропе». Дарья Донцова.

— Я могу объяснить.

— Тут целая полка, — сказал он, заглянув в ящик. — Под гречкой.

— Гречка — это маскировка, — сказала я с достоинством обречённого. — Никто не ищет под гречкой.

— Я нашёл.

— Вы — отдельный случай! Вы профессионально деформированы! Нормальный человек варит кофе и не лезет под гречку!

Я стояла посреди собственной кухни, пойманная с поличным, и чувствовала себя так, как, наверное, чувствовали себя все те, кого я за десять лет ловила на горячем. Теперь я их понимала. Теперь я им сочувствовала. Стыд — мощная вещь. Я бы созналась сейчас в чём угодно.

Потому что это была не просто книжка. Это была МОЯ ТАЙНА. То единственное, что я, человек, который весь на виду, который режет правду в глаза и гордится отсутствием слабостей, прятала ото всех. Серьёзный следователь не читает иронические детективы про сыщицу Дарью и её приключения. Серьёзный следователь читает кодексы, монографии и сводки. А я читала про то, как Дарья ловит убийцу по тапку, и — хуже того — я это любила, и — совсем уже непростительно — я этим пользовалась.

И вот теперь это знал он. Человек, перед которым мне почему-то особенно не хотелось выглядетьнесерьёзной .

Я приготовилась. Я знала, что сейчас будет. Сейчас будет вежливая каменная усмешка. Или того хуже — он ничего не скажет, просто молча положит книжку, и в его двух миллиметрах я прочитаю всё, что он подумал про следователя, который тайком читает дамское чтиво и строит на нём версии.

Я заранее ощетинилась, готовясь защищать свою Дарьюдо последнего.

— У вас тут не хватает, — сказал Игорь.

— Что?

— «Доллары царя Гороха», — сказал он. — В этой серии. У вас по порядку всё, а этой нет. Пропуск.

Я уставилась на него.

— Откуда, — сказала я очень медленно, — вы знаете, что в этой серии есть «Доллары царя Гороха»?

И вот тут — впервые на моей памяти — Игорь Корсаков, человек-крепость,смутился . На один миллиметр. Но я этот миллиметр поймала, потому что научилась.

— После той засады, — сказал он, разглядывая турку с преувеличенным вниманием, — вы всю ночь пересказывали мне сюжеты. Про собаку с тапком. Про отравленные пирожные. Я хотел понять ваш метод. Я не верю в то, чего не понимаю. — Пауза. — Я купил одну. Чтобы разобраться.

— Вы. Купили. Донцову.

— Я изучал методику, — сказал он с каменным лицом.

— Вы изучали методику, — повторила я. — Вы, Игорь Корсаков, бывший… кто вы там были, страшный человек с серьёзным прошлым, — пошли в магазин и купили книжку с собачкой на обложке.

— Не в магазин, — сказал он. — Я заказал. С доставкой. В магазин я бы не…

— Вы постеснялись купить её в магазине!

— Я не стеснялся, — сказал он тоном человека, который стеснялся со страшной силой. — Яоптимизировал процесс.

Я села на табуретку. Потому что ноги, честно говоря, не держали — но не от стыда уже, а от хохота, который во мне поднимался, и от чего-то ещё, потеплее хохота.

— И как вам? — спросила я. — Методика.

Он помолчал. Серьёзно, основательно, как взвешивают показания.

— Антинаучно, — сказал он наконец. — Недоказуемо. Половина выводов держится на совпадениях, которые в жизни не совпадают. Сыщица рискует так, что её бы уволили в первый же день, а лучше — посадили для её же безопасности. — Пауза. — Я прочитал за ночь. Потом ещё одну. Сейчас читаю третью.

— ТРЕТЬЮ?!

— Они затягивают, — сказал он мрачно, как сознаются в зависимости. — Это, я считаю, тоже непрофессионально. Но я уже не могу остановиться, мне нужно узнать, кто отравил садовника.

Я смотрела на этого огромного, серьёзного, каменного человека, который посреди моей кухни, с туркой в одной руке и «Гадюкой в сиропе» в другой, признавался, что не может бросить иронический детектив, пока не узнает, кто отравил садовника, — и понимала, что вот теперь точновсё .

Что вот этого — мужчину, который, чтобы понять меня, тайно прочитал три книжки, которых стыдятся, и втянулся, и переживает за садовника, — я не смогуразлюбить уже никогда, как бы ни старалась, а я дажене собиралась стараться .

— Садовника отравила экономка, — сказала я. — Из ревности. Это в конце.

Он посмотрел на меня с таким искреннимвозмущением , что я чуть не упала с табуретки.

— Зачем, — сказал он. — Я же не дочитал.

— Простите, — сказала я, давясь смехом. — Не сдержалась. Профессиональное. Я всегда называю убийцу первой, это мой главный недостаток как собеседника.

— У вас много недостатков, — сказал он, ставя турку на плиту.

— Спасибо.

— Это был комплимент, — сказал он. — Я их коллекционирую. Ваши недостатки. У меня уже целая… — он покосился на ящик, — целая полка. Под гречкой.

И вот тут я поняла, что Игорь Корсаков, оказывается, умеет шутить не только сухо и насмерть. Он умеет шутить ещё и нежно. А это, я вам скажу, самое опасное оружие из всех, что я встречала за десять лет службы. На него нет ни брони, ни протокола, ни папки под грифом «не моё».

Мы пили кофе из турки на моей кухне в час ночи, спорили о том, могла ли собака отличить тапок убийцы (он по-прежнему считал, что нет; я по-прежнему знала, что да), и я впервые за всю свою взрослую, гордую, одинокую жизнь не прятала свою собачку на обложке.

Я её, наоборот, демонстрировала.

И человек напротив не смеялся.

Он спорил по существу. А это, если разобраться, и есть любовь — когда человек не смеётся над твоей глупостью, а спорит с ней по существу, потому что отнёсся к ней всерьёз, потому что отнёсся всерьёз к тебе.

Дарья бы это записала. И я записала. В папку, которая давно не закрывается.

Только теперь я уже не пыталась её закрыть.

Я пыталась понять, как туда поместитьещё и его.

Глава 15. Спасательная операция

В следующую среду Жанна устроила приём.