— У меня нет интонаций, — сказал он. — Вы сами говорили. Шкаф. Стена. Откуда у стены смакование.

— У этой стены, — сказала я, — оказалось отвратительное чувство юмора. Тихое и подлое. Самое опасное.

В зеркале заднего вида я поймала его глаза. И в них — клянусь, я следователь, я не выдумываю — было то самое. Два миллиметра. Веселье.

— Вперёд сядете на обратном пути, — сказал он. — Когда нас никто не видит.

— Может, вам ещё фуражку купить?

— Куплю, — сказал он невозмутимо. — Если это поможет делу.

— Это не поможет делу. Это поможет мне над вами смеяться.

— Тогда тем более куплю, — сказал он.

И я отвернулась к окну, чтобы он в зеркале не увидел, что я улыбаюсь.

Хотя он, конечно, увидел. Он всё видит. В этом и беда.

Домой мы ехали молча — но это было другое молчание, не то ледяное, что в начале вечера. Тёплое какое-то. Уютное. Опасное.

Я сидела сзади, смотрела на его руки на руле — да, опять на руки, у меня, видимо, диагноз — и думала о том, что вечер, который я планировала как чисто рабочий, получился каким угодно, только не чисто рабочим.

Я завела дело на афериста.

А складывается ощущение, что параллельно кто-то — судьба, банда, или этот невыносимый человек за рулём — потихоньку заводит делона меня.

И самое неприятное: я, следователь с десятилетним стажем, которая нюхом чует слежку, не имею ни малейшего желания это дело закрыть.

Списать на работу не получалось уже даже у меня.

А я, между прочим, мастер списывать на работу.

Глава 8. Метод Донцовой

Идея с засадой была моя. И, как все мои лучшие идеи, она пришла из источника, который я не называю вслух.

После «свидания» я поняла главную проблему: я знаю «Артура» только таким, каким он приходит на свидания. Отрепетированным. Идеальным. А мне нужен был другой — настоящий, тот, что между ролями: куда едет, где живёт, с кем встречается, когда снимает обаяние, как снимают мокрый плащ. Настоящего адреса у меня не было. Телефон, по которому я могла его найти, был оформлен на покойную бабушку из Челябинска — я проверила, изящная работа, я почти зауважала.

И вот тут мне помогла Дарья.

Точнее, не Дарья, а одна история, где сыщица вычислила, что фигурант, как бы он ни путал следы, раз в неделю обязательно приезжает в одно и то же место — потому что у каждого человека есть точка, которую он не маскирует, слабое место, привычка, которую жалко бросить. У одного это мама. У другого собака. У третьего — любимая пельменная, ради которой он рискнёт всем.

«У моего тоже что-то есть, — подумала я. — Не может не быть. Идеальные снаружи — это те, кто всё вычистил напоказ, а одно грязное пятнышко прячет для себя, потому что без него задохнётся».

Я знала, в какой вечер он «свободен» (он сам обмолвился, выстраивая легенду занятого человека). Я предположила, что в этот вечер он и поедет в свою «точку». Мне осталось сесть ему на хвост и подождать.

Для слежки нужна была машина, которую «Артур» не видел. Машина Игоря отпадала: на ней он возил меня к ресторану в роли водителя, и аферист её срисовал. А вот мою машину «Артур» не видел ни разу — богатая одинокая Варвара приезжала на свидания на такси, своё лицо и своё авто я ему не показывала.

Значит, ехать предстояло на моей.

Был, правда,нюанс . И нюанс этот, как выяснилось, стоил мне нервов больше, чем весь аферист.

— Это, — сказал Игорь, когда я изложила план, — не метод. Это гадание.

— Это метод, — сказала я. — Проверенный.

— Кем проверенный?

— Практикой, — сказала я твёрдо, потому что «одной сыщицей по имени Дарья» звучало бы менее убедительно в суде и вообще где угодно.

Он посмотрел на меня тем своим долгим взглядом, которым, кажется, просвечивал до костей. Я держала лицо. Я хороший игрок. Лицо я держать умею даже когда внутри всё подсказывает, что мой метод действительно немного гадание.

— Хорошо, — сказал он неожиданно. — Едем.

— Едем? Вы согласны? Без спора?

— Я спорить не буду, — сказал он. — Я просто буду рядом, когда ваш метод не сработает. Кто-то должен отвезти вас домой, когда вы разочаруетесь в человечестве к четырём утра.

— Какой вы заботливый пессимист, — сказала я.

— Реалист, — поправил он. — Пессимисты не приезжают.Я приехал.

Нюанс выяснился у моей машины.

— Ключи, — сказал Игорь, протянув руку.

— Это моя машина, — сказала я.

— Слежку веду я, — сказал он. — Я это делаю полжизни. Вы — раз в год, по методу из книги. За рулём должен сидеть тот, кто умеет вести объект так, чтобы тот не заметил. Это не про уважение к вам. Это про то, чтобы не упустить «Артура» на первом же повороте.

Он был прав. Опять. И это бесило отдельно, потому что я свою машину не отдаю никому — ни папе, ни механику без надзора, ни мужчинам, особенно мужчинам. За мой руль садятся только через мой труп, и обычно я это сообщаю на первой же попытке.

Я сообщила. Он выслушал. Молча. И снова протянул руку за ключами.

— Если поцарапаете, — сказала я, вкладывая ключи в его ладонь с ощущением, будто отдаю ребёнка чужой няньке, — я заведу на вас дело. Настоящее. С фотографиями.

— Я не царапаю, — сказал он. — Я полжизни вожу так, чтобы меня не было видно. Поцарапанная машина — это машина, которую заметили. Я не из тех, кого замечают.

«Тебя сложно не заметить» , — подумала я, глядя снизу вверх на два метра напарника, складывающегося за руль моей небольшой машины, как взрослый складывается в детский стульчик. Вслух я этого, разумеется, не сказала.

И вот мы сидели в моей машине, в темноте, через дорогу от подъезда «Артура» — единственного адреса, который у меня был, пусть и временного, съёмного, для свиданий. Сидели и ждали, выедет ли он и куда.

Засада — это, вопреки кино, девяносто процентов скуки и десять процентов того, ради чего терпишь скуку. Я в засадах своя. Я люблю это тихое выжидание, эту охотничью неподвижность.

Чего я не учла — так это того, каково сидеть в неподвижной тишине рядом с человеком, который сам по себе —тишина .

Первый час мы молчали. Профессионально. Двое мастеров молчания, упоённо молчащих друг на друга. Я даже начала получать удовольствие — а потом поняла, что наслаждаюсь не тишиной, а тем, что он рядом, и это открытие так меня смутило, что я, человек, который молчать умеет вечно, не выдержала и заговорила.

Игорь

Двадцать два ноль семь. Объект не вышел.

Двадцать три пятнадцать. Объект не вышел. Она съела половину моих орехов и весь свой энтузиазм оставила при себе.

Ноль часов сорок. Объект не вышел. Зато я узнал сюжет трёх детективов про отравленные пирожные, фальшивого графа и собаку, которая нашла труп раньше полиции. Я не спрашивал. Она рассказывает их, когда нервничает. А она нервничает, когда я молчу. Я молчу. Замкнутый круг, в котором мне, к моему изумлению, хорошо .

Варя

— …и вот представьте, — шептала я (в засаде шепчут, хотя нас никто не слышит, это ритуал), — собака притащила хозяйке тапок убийцы. Тапок! И всё, дело раскрыто. Потому что у убийцы была одна нога чуть короче, и тапок стоптан как раз на эту ногу.

— Этонеправдоподобно , — сказал Игорь.

— Этогениально .

— Собака не отличает тапок убийцы от любого другого тапка.

— Эта отличала. Это была особенная собака.

— Все собаки в ваших книгах особенные, — сказал он. — И все следователи в них работают методами, за которые в реальности увольняют.

— Зато раскрывают, — сказала я. — Сто процентов раскрываемость. У меня в отделе о такой только мечтают.

— У вас в книгах раскрываемость сто процентов, — сказал он, — потому что их пишет человек, который заранее знает убийцу. В жизни так не бывает.

— В жизни, — сказала я, — у меня сейчас работает метод из такой книги. И если «Артур» сейчас выйдет и поедет туда, куда я думаю, — вы будете должны мне извинение. Письменное. С поклоном. Как тогда, у ресторана.