— А если поздно? — спросил я. И сам удивился, что спросил вслух. Я не задаю таких вопросов. Это вопрос для слабых.

Глеб, Кирилл и Артём переглянулись. И Глеб сказал — без своей обычной иронии, серьёзно:

— Поздно — это когда один из вас пересталхотеть . Ты хочешь?

—Хочу , — сказал я. Сразу. Без паузы. Я, который над каждым словом думает по три секунды, — ответил мгновенно.

— Тогдане поздно , — сказал Глеб. — Допивай. И поехали.

— Куда?

— А ты думаешь, зачем мы тебя сюда вытащили? — усмехнулся Кирилл. — Думаешь, машину посмотреть? Машину мы и без тебя видели. Девочки сейчас обрабатывают Варю у Сони. Через час сводим вас «случайно». План разработан. Жанна командует. Сопротивление бесполезно.

Я посмотрел на них — на трёх мужиков, которые битый час поили меня и лечили мне голову, чтобы свести с женщиной, которую я сам же чуть не потерял.

— Вы всё это подстроили, — сказал я.

— Конечно, — сказал Глеб. — Мы это любим. Допивай, Корсаков. У тебя свидание.

Варя

Меня вывели «подышать» около десяти вечера.

Я к тому моменту уже всё поняла про себя — девочки своё дело сделали, разложили меня по полочкам не хуже, чем я раскладываю фигурантов. Я поняла, что Полина права: Игорь поступил плохо не потому, что считает меня неспособной, а потому, что испугался потерять. Что это не папина болезнь «ты для меня объект, который я оцениваю», а другая — «ты для меня всё, и я с ума схожу от страха». Похоже звучит. А по сути — противоположное.

Я поняла, что бежала не от Игоря. Я бежала от собственного страхастать как мама — всю жизнь рядом с мужчиной, который любит через контроль. Но Игорь — не папа. Игорь спросил «можно?». Папа за тридцать два года не спросил «можно?»ни разу .

Я поняла всё это — и всё равно не знала, что с этим делать, потому что понять и простить это, увы, тожедве разные фразы .

И тут, во дворе у Сони, «подышать», я увидела его.

Игоря. Который стоял у машины с таким лицом, будто его сюда тоже вывели «подышать». И по тому, как за нашими спинами синхронно щёлкнули два замка — Жаннин и чей-то ещё, — я поняла, что нас, двух взрослых, битых жизнью профессионалов, только что заперли во дворе, как подростков на школьной дискотеке, и не выпустят, пока мы не разберёмся.

— Тебя тоже похитили, — сказала я.

— Глеб. Гараж. Машина, которую мы не смотрели, — сказал он.

— Соня. Вино. Допрос, который они называют «поговорить».

Мы помолчали. За окном дома качнулась занавеска — банда, не скрываясь, наблюдала за результатом операции в полном составе, включая, кажется, кота.

— Варя, — сказал Игорь. — Я не буду оправдываться. Я был неправ. Я договорился с твоим отцом, и это было предательство, и неважно, что из любви. Из любви —хуже всего , я понял. — Он помолчал. — Я всю жизнь думал, что любить — значит закрывать собой. Меня так учили. Я не умею иначе. Но я хочу научиться. Если ты дашь мне время и… — он запнулся, подбирая слово, — и инструкцию. Я по инструкциям хорошо. Я даже Донцовуосвоил .

И вот на этом «я даже Донцову освоил» я не выдержала и засмеялась — сквозь то, что подозрительно щипало в глазах, но я Ворон, мы не плачем, я уже говорила.

— Корсаков, — сказала я. — Инструкция простая. Пункт один:не решай за меня . Никогда. Даже из любви. Особенно из любви.

— Принято, — сказал он. — Пункт два?

— Пункт два, — сказала я, и голос у меня сел, — спрашивай «можно ». Как тогда. У подъезда. Это… — теперь запнулась я, — это лучшее, что ты вообще мне говорил. Лучше всех красивых слов.

—Можно , — сказал он тихо, — я тебя обниму?

Я не Ворон в эту секунду. В эту секунду я не была ни следователем, ни дочерью генерала, ни грозой Гнидиных. Я была просто Варей, которой очень долго было очень одиноко, и которая наконец перестала это терпеть.

—Можно , — сказала я.

И он меня обнял. Спросив. Впервые в моей жизни мужчина спросил, прежде чем решить, что мне нужно, — и оказалось, что мне нужно ровно это.

За окном банда разразилась беззвучными (как им казалось) аплодисментами. Жанна плакала. Полина плакала. Ева делала вид, что не плачет, и плакала. Соня улыбалась своей тихой улыбкой человека, который знал заранее. Кирилл показывал кому-то большой палец. Кот Кнут смотрел на нас в окно с выражением «ну наконец-то, я уж думал, придётся самому всё устраивать».

А мы стояли во дворе, обнявшись, два бронированных одиночества, которые наконец сложили оружие, — и я думала, что вот это, оказывается, и есть самое сложное расследование в моей жизни.

Дело о том, как перестать бояться, что тебя полюбят.

Я егораскрыла .

С помощью шести подозреваемых и одного кота, которые, как выяснилось, всё это время вели собственное параллельное следствие — и раскрыли его раньше меня.

Профессионалы. Что тут скажешь. Я бы их взяла к себе в отдел. Всех. Включая кота.

Глава 29. Смотр

Знакомить Игоря с папой официально было всё равно что сводить дветектонические плиты : оба массивные, оба привыкли, что земля под ними не двигается, и при встрече гарантированно тряхнёт.

Я оттягивала это сколько могла. Но папа, узнав (его агентура, разумеется, доложила, что дочь помирилась с «тем самым Корсаковым»), вызвал меня на ковёр — то есть на воскресный обед — и сказал тоном, которым тридцать лет вызывал на ковёр подчинённых:

— В воскресенье. С ним. Хочу посмотреть в глаза человеку, ради которого моя дочьперестала отвечать на мои звонки .

— Пап, я отвечаю на твои звонки.

— Через раз, — сказал папа. — И таким голосом, будто я тебя от важного оторвал. Раньше ты так не разговаривала.

— Раньше у меня не быловажного , — сказала я.

Папа крякнул. Это был сложный звук. В нём было и «как ты смеешь», и «вот оно как», и, кажется, где-то на самом дне — «надо же, выросла».

— В воскресенье, — повторил он. — В четырнадцать ноль-ноль. Пусть не опаздывает. Я опозданий не терплю.

— Он не опаздывает, — сказала я с непонятной мне самой гордостью. — Он приходитминута в минуту .

— Посмотрим, — сказал папа тоном человека, который уже решил, что не понравится, и теперь ищет, к чему придраться.

Игорь приехал в тринадцать пятьдесят девять.

Я засекла. Он встал у подъезда родительского дома ровно за минуту до назначенного — не раньше (рано — суетливо), не позже (поздно — неуважительно), а ровно за минуту, чтобы войти в дверь в четырнадцать ноль-ноль. Военная точность. Я поняла, что эти двое найдут общий язык быстрее, чем думают, — просто пока об этом не догадываются и настроены воевать.

Он держал в руках две вещи. Бутылку хорошего коньяка — для папы. И букет — для мамы. Не Варе цветы.Маме . Я отметила это и поставила ему мысленную пятёрку: человек, который идёт знакомиться с родителями, и несёт цветы матери, а не дочери, понимает в субординации больше, чем кажется.

— Готов? — спросила я у двери.

— Я брал штурмом объекты посложнее, — сказал Игорь.

— Ты не брал штурмом моего папу.

— Я знаю, — сказал он. — Поэтому я не штурмую. Я пришёлсдаваться в плен . Это, как показывает опыт, эффективнее.

И я поняла, что он всё просчитал. Конечно, просчитал. Он же читает людей. А моего папу — генерала, который всю жизнь брал и сдавал крепости, — нельзя победить штурмом. Папу можно победить только одним: добровольной, уважительной, полной капитуляцией, после которой победитель чувствует себя обязанным быть великодушным.

Игорь шёл не воевать с генералом. Игорь шёлдать генералу выиграть . Гениально. Я бы сама не придумала, а я неплохо придумываю.

Папа открыл дверь сам — стратегическое решение, чтобы сразу, с порога, оглядеть противника.

Они встали друг напротив друга в прихожей — два больших молчаливых человека, генерал и бывший спецназовец, и воздух между ними загустел так, что хоть режь. Я стояла сбоку и чувствовала себя маленькой страной на границе двух империй.