— Доброе утро, — сказал он, не открывая глаз. — Ты на меня смотришь уже семь минут. Я считал.

— Ты не спал?!

— Спал, — сказал он. — Но я всё равно считал. Привычка. — Он открыл глаза. — Ты красиво смотришь. Сосредоточенно. Как на улику.

— Ты и естьулика , — сказала я. — Самая запутанная за мою карьеру.

— И как, — спросил он, — раскрыла дело?

— Раскрываю, — сказала я. — Медленно. Дело сложное. Подозреваемый молчит, улики противоречивые, а следователь, — я вздохнула, — следователь непростительно пристрастен к обвиняемому. Влюбился в фигуранта. Это, между прочим, грубейшее нарушение.

Он притянул меня к себе — медленно, как он всё делает, — и сказал мне в висок:

— Признаю вину. Полностью.Без смягчающих .

Я ехала на работу в тот день и поймала себя на том, что напеваю. Опять. И что мне совершенно не стыдно за это перед собственным отражением в зеркале лифта.

Папка под грифом «не моё, списать на работу» в то утро тихо самоликвидировалась. Просто перестала существовать. Потому что нечего стало списывать на работу — всё, что я туда годами складывала, наконец-то перестало быть тем, в чём стыдно признаваться, и стало просто моей жизнью.

Я, Варвара Андреевна Ворон, тридцати двух лет, следователь, дочь генерала, гроза Гнидиных и брачных аферистов, человек, который раскалывает всех и не подпускает никого, —сдалась .

Окончательно. С поличным. Без смягчающих.

И, как ни странно, чувствовала себя при этом не проигравшей.

Чувствовала себя — впервые за очень, очень долгое время —выигравшей .

Это, конечно, был не конец истории. Я же следователь, я знаю: когда всё слишком хорошо в середине дела — значит, развязка приготовила тебе сюрприз, и обычно неприятный.

Но в то утро я об этом не думала.

В то утро я просто напевала в лифте и была счастлива.

Дура. Носчастливая .

И, как сказала бы моя любимая сыщица, — это были лучшие страницы дела. Жаль, что в середине. Самое интересное в детективах всегда портится ближе к концу.

Глава 19. Играем пару

Чтобы взять «Артура» на передаче денег, мне нужно было знать, как эта передача устроена. А узнать это можно было только в одном месте — там, куда меня позвал он сам.

«Артур» решил, что я созрела. После того как он назвал сумму и сроки, он сделал следующий ход: пригласил меня на «закрытый вечер для своих» — камерный приём в частном особняке за городом, где, по его словам, «соберутся люди, с которыми стоит быть знакомой», и где он представит меня «нужным партнёрам по тому самому делу». Иными словами, он вёл меня в свою декорацию. Туда, где жертве показывают красивую картинку, чтобы окончательноусыпить .

Я была счастлива. Это был мой шанс увидеть кухню изнутри: кто с ним работает, как обставлена «инвестиция», где и когда планируется передача. Всё, что мне нужно для поимки, лежало за дверью этого особняка.

Была одна проблема. На «вечер для своих» не приходят одни. Приходят парами. Одинокая женщина на таком приёме — как следователь в кустах сирени: видно за версту, что что-то не так.

Мне нужна была пара.

И — да, я знаю, о чём вы подумали. Я три месяца изображала перед «Артуром» одинокую женщину, которую он обхаживал как будущую жертву. С чего вдруг эта одинокая женщина является на его вечер под руку с двухметровым мужчиной? Не спугнёт ли это ухажёра?

Не спугнёт. Раззадорит.

Я это просчитала, и просчитала правильно — в кои-то веки не по Донцовой, а по учебнику. Брачный аферист — хищник. А хищника лёгкая добыча усыпляет, но по-настоящему заводит добыча, которую вот-вот уведут. Если у «одинокой Варвары» вдруг нарисовался мужчина — значит, окно закрывается, значит, надо дожимать быстрее, пока не поздно. Ревнивый хищник торопится. А тот, кто торопится, делает ошибки. Мне нужна была его ошибка. Я шла её спровоцировать.

Плюс — что греха таить — в особняк за городом, полный незнакомых людей и неизвестно чего, я при всём упрямстве не рвалась соваться одна. Один раз я уже сунулась одна. В подъезд. Хватило.

Так что пара мне была нужна по всем статьям. И пара у меня была. Ростом два метра, с лицом, которое умеет быть незаметным, и с биографией, которая открывает двери в любые особняки. Беда была только в одном: эту пару я теперь любила, а игратьчужую любовь, когда у тебя естьнастоящая , — отдельный вид пытки, о котором не пишут даже в моих книжках.

— Значит так, — сказала я в машине по дороге за город. Деловым голосом. Я цеплялась за деловой голос, как за поручень в трясущемся вагоне. — Легенда. Мы пара. Вместе… сколько? Полгода?

— Год, — сказал Игорь.

— Почему год?

— За полгода так друг друга не знают, — сказал он. — А мы знаем. Это видно. Пусть будет год, меньше вранья.

Я скосила на него глаза. Он смотрел на дорогу с непроницаемым лицом. «Это видно» — сказал он, как сводку зачитал. А у меня от этого «это видно» что-то ёкнуло, потому что он был прав: за те месяцы, что мы вместе работали, мы узнали друг друга так, как иные не узнают за годы. Просто потому, что мы оба умеем читать людей, а друг друга читали особенно жадно.

— Хорошо, год, — согласилась я. — Познакомились…

— На твоей работе, — сказал он. — Чем ближе к правде, тем легче держать. Ты вела дело, я проходил по нему. Зацепились. Только не уточняй по какому. И не говори, что ты следователь. Скажешь — консультант. Юридический.

— Ты хорошо это придумываешь, — заметила я. — Подозрительно хорошо. Часто играл чужие легенды?

— Часто, — сказал он. И добавил, помолчав: — Но эту в первый раз.

— Какую эту?

— Где не надо ничего играть, — сказал он, по-прежнему глядя на дорогу. — Где легенда совпадает с тем, что есть. Я к такому не привык. Этосложнее , чем врать.

И я заткнулась, потому что на это у меня не нашлось делового голоса.

Особняк был из тех, где деньги кричат шёпотом. Приглушённый свет, тихая музыка, люди, которые улыбаются ртом, а глазамисчитают , сколько ты стоишь.

Мы вошли — и я сразу почувствовала разницу. Раньше, на свиданиях-приманках, Игорь сидел в стороне, чужой, водитель с кофе. Сейчас он шёл рядом. Его рука лежала у меня на пояснице — легко, естественно, по-хозяйски ровно настолько, насколько это делает мужчина, который рядомпо праву . И от этой руки, от её тепла через тонкую ткань, я на секунду забыла, зачем мы сюда пришли.

— Перестань, — шепнула я.

— Что перестать? — шепнул он.

— Так держать руку. Я не могу работать.

— Это легенда, — шепнул он. — Я играю пару.

— Ты играешьслишком убедительно.

— Я стараюсь, — шепнул он, и я готова была поклясться, что в его голосе мелькнули те самые два миллиметра. — Меня просили убедительно.

«Артур» нашёл нас сам. Подплыл, сияя, рассыпая обаяние, как соль на скользкий лёд.

— Варвара! Вы всё-таки выбрались. А это?..

— Игорь, — сказала я. — Мой… — и запнулась, потому что слово «мужчина» вдруг застряло, оказалось слишком настоящим, чтобы произносить его в качестве легенды.

— Её человек, — сказал Игорь спокойно, протягивая руку. И пожал «Артуру» ладонь так, что я увидела, как у того на долю секунды дрогнула улыбка. Игорь умел пожать руку так, чтобы человек понял про него всё, что нужно, и ничего сверх того. «Артур» понял. Передо мной стоял не мужчина-простак, которого можно не считать. Передо мной стоял кто-то, с кем лучше быть вежливым.

И вот тут я увидела то, ради чего всё затевалось. По лицу «Артура» — на одно мгновение, прежде чем он спрятал, — скользнула не оторопь даже, а злость. Короткая, хищная злость собственника, у которого из-под носа уводят то, что он уже считал своим. Он-то три месяца аккуратно вёл меня к себе, вкладывался, отрабатывал, считал почти готовой — а тут чужой мужчина, и какой. Я почти услышала, как у него в голове защёлкало: ускоряться. Дожимать. Пока не увели.