Удостоверение — это не броня. Я это знаю. Я видел, что бывает с людьми, которые думали, что у них броня.

Я попробовал применить к себе свой же метод. Разложить, как раскладываю любого: чего этот человек хочет, чего боится, на чём его взять.

Получилось неприятно быстро.

Чего хочу:чтобы с ней ничего не случилось . Настолько, что готов снова влезть в чужое дело, в чужие ночи, в чужую машину — лишь бы быть рядом, когда понадобится.

Чего боюсь:что с ней что-то случится , пока меня не будет рядом. И — отдельным пунктом, мелким шрифтом, в самом низу, там, где я держу то, в чём не признаюсь, — боюсь, что это уже не про работу. Что я нашёл ту самую дверь в тёмной подсобке, и за ней не склад, а что-то живое, и оно дышит, и я не знаю, что с ним делать, потому что отвык.

На чём меня взять: вот этим и взять. Ею. Уже взяли. Дело закрыто, подозреваемый сознался, подпись прилагается.

Я, человек, который читает всех до дна и за это спокойно живёт, прочитал самого себя — и впервые за долгое время предпочёл бы, чтобы прочитанное оказалось ошибкой.

Не оказалось.

Я не ошибаюсь в чтении. Это и спасало меня всю жизнь, и портило её.

Я не лёг и в ту ночь. Сварил кофе, открыл всё, что нарыл про «Артура», и стал думать не как влюблённый идиот — это я себе запретил отдельным приказом, — а как профессионал.

А профессионал говорил ясно: эту женщину нельзя пускать к этому человеку одну. Ни на одно свидание. Никогда. Не потому что она плохой следователь — она отличный. А потому что хороший следователь и хороший боец — это разные профессии, и в комнате с серьёзным зверем нужен второй, тот, кто смотрит не на улики, а на руки.

Руками в этой паре буду я.

Я решил это твёрдо, по-военному, как решал когда-то выходы на задачу. И тут же, следом, поймал себя на маленьком, позорном, человеческом.

Яобрадовался .

Я нашёл профессиональный предлог быть с ней рядом — и обрадовался ему, как мальчишка, которому разрешили то, чего он сам себе разрешить боялся. «Это работа, — сказал я себе. — Я обязан. Я страхую. Ничего личного».

Я полжизни вру другим по долгу службы и делаю это хорошо.

Себе врать у меня выходит куда хуже. Видимо, не хватает практики. Себе я обычно говорю правду — это, в сущности, единственный человек, которому я её говорю.

Но в то утро я сделал исключение. Сказал себе «ничего личного» и почти поверил.

Почти .

Под утро, перед тем как всё-таки лечь на пару часов, я поймал себя на том, что улыбаюсь в пустой кухне. Один. Без причины. Точнее, с причиной, но я отказывался её называть даже наедине с собой.

Я вспомнил, как она в час ночи на полном серьёзе доказывала мне превосходство литературной собаки над реальной кинологией. Как загорается, когда спорит. Как держит лицо, когда блефует, и как чуть-чуть, на пару миллиметров, это лицо её выдаёт, если знать, куда смотреть. А я уже знал, куда смотреть. Я выучил, куда смотреть, быстрее, чем сам заметил, что учу.

Если бы кто-то сказал мне год назад, что я, Игорь Корсаков, буду в шесть утра сидеть на кухне, разбирать досье на брачного афериста и улыбаться, вспоминая, как женщина-следователь рассказывала мне про собаку с тапком, — я бы решил, что человек меня с кем-то путает.

Меня и правда с кем-то путали.

С тем, кем я, оказывается, был всё это время под своей бронёй — и о ком сам не знал, пока в мой угол не вошла проблема с чёрным каре и не начала, не спросясь, считать мои миллиметры.

Это, как говорит одна знакомая мне следователь, ссылаясь на источник, который не называет, —улика.

А улики я привык доводить до конца.

Глава 10. Смотрины

В пятницу меняпохитили .

Я выбираю слово «похитили» сознательно, как юрист и как пострадавшая. Потому что то, что Жанна назвала «просто заедем к Соне на часик, девочки соберутся, посидим», по всем признакам состава было похищением: меня лишили свободы передвижения (Жанна везла на своей машине, центральный замок, не выскочишь), ввели в заблуждение относительно цели («на часик») и доставили в место, где меня ждали с заранее обдуманными намерениями.

Намерения я почувствовала с порога. Так чует засаду зверь, у которого уже простреливали бок.

Открыла нам женщина, которую я сразу опознала как ещё одну свою породу.

Невысокая, тихая, в очках, с тем спокойным внимательным взглядом, которым обладают двое типов людей: следователи и те, кого следователи никогда не могут расколоть. Она оглядела меня за полсекунды — быстро, точно, по мелочам — ровно так, как это делаю я, как делает Ева, как делает Игорь. Я начинала подозревать, что попала в какой-то закрытый клуб людей, которые видят тебя насквозь, и что вступительный взнос у них — твоя личная жизнь.

— Соня, — сказала женщина.

— Варя, — сказала я. — И прежде чем мы начнём: я знаю, зачем меня сюда привезли.

— Зачем? — спросила Соня с интересом исследователя.

— Свататься, — сказала я. — Это смотрины. Я следователь. Я вижу засаду.

— Это не смотрины, — сказала Соня серьёзно. — Смотрины — это когда невесту показывают жениху. А у нас жениха нет. У нас есть мужчина, который думает, что он тут случайно.

И отступила, пропуская меня внутрь, где за накрытым столом уже сидела вся честная компания — и в углу, с бокалом, к которому он не притрагивался, стоял Игорь Корсаков с лицом человека, которого тоже сюда «просто на часик».

Должна сказать, операцию они провернули чисто. Я бы сама лучше не спланировала.

К моменту, когда я поняла масштаб, отступать было поздно: меня усадили за стол, между Полиной и какой-то новой женщиной, налили вина (я была не за рулём — Жанна предусмотрела даже это, коварная), и закуски пошли по кругу с такой скоростью, что встать и уйти означало бы устроить международный скандал с участием оливье.

Во главе стола сидел мужчина, которого мне представили как Глеба — Сонин муж, судя по тому, как они не смотрели друг на друга специально, чтобы не выдать, как смотрят обычно. Сдержанный, с холодноватым лицом, которое теплело ровно на один градус, когда Соня проходила мимо. Я отметила это профессионально и позавидовала по-человечески.

Рядом — Кирилл, муж Евы, единственный за этим столом человек с нормальным, не считывающим тебя взглядом, отчего он мне сразу понравился. И Ева, которая, увидев меня, расцвела хищной радостью охотника, дождавшегося дичь к ужину.

— Варвара Андреевна! — провозгласила Ева. — А мы как раз гадали, придёшь ли.

— Меня не спрашивали, — сказала я. — Меня погрузили.

— Это у нас называется «приглашение», — сказала Ева. —Привыкай .

Игорь, надо отдать ему должное, держался в углу до последнего, как партизан, которого взяли в плен, но он ещё не признал поражения.

Это длилось ровно до тех пор, пока Жанна не решила, что хватит ходить вокруг да около.

— Игорь! — гаркнула Жанна через весь стол. — Иди сюда. Чего ты там стоишь, как вешалка в прихожей. Садись рядом с Варей, тут как раз место.

Место «как раз» было организовано заранее — я видела, как Полина за минуту до этого незаметно отодвинула лишний стул. Заговор. Глубокий, эшелонированный заговор с распределением ролей.

Игорь посмотрел на стул. Посмотрел на меня. Посмотрел на Жанну — взглядом, в котором читалась мольба человека, понимающего, что сопротивление бесполезно, но всё ещё цепляющегося за достоинство.

— Я постою, — сказал он.

— Сядешь, — сказала Жанна тоном, которым она, видимо, гнёт поставщиков и мелкие государства.

Он сел. Рядом со мной. Большой, тёплый, пахнущий тем самым сдержанным, и я немедленно возненавидела стул, Жанну, Полину и весь их заговор — за то, что мне это приятно.

— Корсаков, — пробормотала я уголком рта. — Вы тоже думали, что вы тут случайно?