Счастье оказалосьне событием . Счастье оказалосьпривычкой .

Кот Кнут, кстати, иногда ездит с нами. Соня с Глебом подарили нам котёнка — своего, кнутова сына, такого же наглого, мы назвали его Грифом, в честь моей покойной папки «не моё, списать на работу», которая наконец обрела достойное воплощение в виде кота, который тоже ничего не желает списывать и делает что хочет. Гриф ездит на засады, спит на торпеде и презрительно смотрит на всех, кого мы пасём. Прирождённый оперативник. Папа говорит, из Грифа выйдет толк. Папа Грифа уважает. Они нашли общий язык — два существа, которые любят командовать и которых невозможно переспорить.

А вот про Жанну надо рассказать отдельно.

Потому что на нашей с Игорём годовщине, которую банда, разумеется, отмечала с размахом, ватманами и (Жанна настояла) маленьким, скромным, всего одним лебедем из льда, — случилось нечто, чего не видел никто и никогда.

Жаннукто-то не послушался .

Это был мужчина — кто, я пока не скажу, потому что сама толком не разобралась, а я не люблю строить версии без улик. Скажу только, что он пришёл с кем-то из гостей, что он крупный, спокойный и говорит мало, и что когда Жанна, по своему обыкновению, начала им командовать — переставлять, поучать, гнуть, как она гнёт поставщиков и мелкие государства, — он посмотрел на неё, выслушал, а потом сказал что-то тихое, короткое, чего я не расслышала.

И Жанназамолчала .

Жанна.Замолчала .

Я следователь. Я видела многое. Я видела, как раскалываются матёрые преступники, как сдаются крепости, как генералы признают свою неправоту. Но Жанну, потерявшую дар речи от одной короткой фразы крупного спокойного мужчины, — такого я не видела никогда.

Она потом весь вечер делала вид, что ничего не было. Командовала громче обычного. Дважды поправила лебедя. Трижды переставила меня с Игорём для фотографии. А сама нет-нет да и косилась в сторону, где сидел тот мужчина, и в глазах у неё было выражение, которое я слишком хорошо знала, потому что сама носила его три месяца, пока ловила афериста и делала вид, что не влюбляюсь.

Выражение человека, который встретил того,на кого не действуют его обычные приёмы .

Банда, конечно, всё заметила. Ева переглянулась с Полиной. Полина — с Соней. Соня — со мной. И мы все одновременно, без слов, поняли одно: у насновое дело .

Жанна, которая сто дней вела меня к моему счастью, которая сватала, похищала, вешала ватманы и рыдала в парус, — сама, кажется,попалась . И теперь наша очередь. Теперь мы поведёмеё . С засадами. С операцией. С котом. И с лебедями из льда, на которых она теперь не имеет морального права жаловаться, потому что сама их всем навязывала.

Я уже предвкушаю. Я даже завелапапку .

Эпилог 3. Все наши

Это, наверное, лишний эпилог. Третий по счёту. Любой нормальный следователь сказал бы: дело закрыто, подшито, сдано в архив, расходимся. Но я, во-первых, не нормальный следователь, а во-вторых, мне не хочется расходиться. Мне хочется напоследок обойти всех. Как обходят дом перед тем, как выключить свет и лечь спать, — заглянуть в каждую комнату, убедиться, что все на местах, все живы, всемтепло .

Так что пойдёмте. Я вас проведу. По всем нашим.

Полина и Артём.

Их я знаю меньше всех — они из самой первой истории, до меня, я застала только отголоски. Но я видела достаточно, чтобы понять: Артём, который когда-то, по его собственному признанию в том гараже, чуть не потерял Полину, потому что решал за неё, — научился. Теперь он смотрит на неё так, будто каждое утро заново не верит своему счастью. А Полина, которая плачет от счастья по любому поводу (и без повода), при нём как-то особенно светится — тихо, ровно, как настольная лампа в кабинете, при которой хорошо работается и не страшно засиживаться допоздна.

У них, по слухам, скоро будет прибавление. Полина пока не говорит вслух — суеверная. Но Жанна уже считает дни (Жанна всё считает) и втайне вяжет что-то маленькое, отчаянно скрывая это от всех и паля себя клубками, которые торчат из её сумки.

Артём недавно сказал мне одну вещь, которую я записала — не в папку, папок у меня больше нет, просто в память. Он сказал: «Знаешь, в чём фокус? Перестать беречь её от жизни и начать проживать жизнь вместе с ней». Я передала это Игорю. Игорь кивнул и сказал: «Я знаю. Я долго до этого шёл». И эти двое, такие разные, поняли друг друга без слов — два мужчины, которые научилисьне запирать тех, кого любят.

Ева и Кирилл.

Эти — отдельный вид искусства. Ева, стальная, дерзкая, читающая людей, как я читаю протоколы, и Кирилл — единственный человек в этой компании, который никого не читает, считает вероятности и говорит фактами. Казалось бы, лёд и калькулятор. А на деле —самая надёжная пара из всех, что я знаю.

Потому что Кирилл — этоземля под Евиными ногами. Она может быть сколько угодно острой со всем миром, но рядом с ним она снимает лезвия, и я однажды видела, как Ева — Ева! — заснула у него на плече посреди шумного застолья, доверчиво, как ребёнок, и Кирилл сидел не шевелясь час, чтобы её не разбудить, и считал что-то в уме, чтобы не уснуть самому.

Ева теперь иногда заходит ко мне «просто так» — что для Евы равносильно признанию в дружбе, потому что Ева ничего не делает «просто так». Мы пьём вино, она язвит, я язвлю в ответ, и это, наверное, и есть женская дружба двух людей, которые не умеют говорить о чувствах, поэтому говорят колкостями. «А тывыросла , Варвара Андреевна», — сказала она мне недавно. И это, от Евы, дороже любых нежностей.

Соня и Глеб.

Моя порода. Соня — единственная, кто понял меня с первого взгляда, потому что сама была такой: тихой, закрытой, уверенной, что её нельзя любить, что она для дела, а не для жизни. Соня прошла этот путь раньше меня и протянула мне руку с того берега, когда я ещё барахталась. Я ей за это благодарна так, как не умею сказать вслух, поэтому говорю здесь, на бумаге, где она не услышит и не смутит меня своим тихим всё понимающим взглядом.

Глеб теплеет рядом с ней по-прежнему — на свой фирменный один градус, который для Глеба то же, что для нормального человека объятия с песнями. Они тихие, эти двое.Самая тихая пара в шумной банде. Но в их тишине столько всего, что иногда рядом с ними хочется говорить шёпотом, чтобы не спугнуть.

Это они подарили нам Грифа — кнутова сына, нашего кота-оперативника. Соня, вручая котёнка, сказала: «Ему нужна семья, где много происходит. У вас происходит много. Ему понравится». И была права. Гриф обожает засады. Гриф — наш человек. То есть кот. Нопо сути человек .

И мы. Игорь и я.

Про нас вы всё знаете — вы три месяца сидели со мной в засадах, ели мои орехи, краснели за меня в подъезде и на балконе, переживали тёмную ночь и радовались лебедям из льда. Вы знаете про нас больше, чем знает мой папа, а у папы агентура везде.

Скажу только, чем всё это обернулось.

Я была уверена, что я создана быть одной. Что любовь — это слабость, клетка, потеря контроля, что меня нельзя любить, потому что я неудобная, колючая, читаю всех насквозь и не подпускаю никого. Я построила вокруг этого целую жизнь. Хорошую, между прочим, жизнь — с делами, с раскрываемостью, с папками.

А потом в кусты сирени, где я с сырком караулила мелкого жулика, вошло дело о брачном аферисте. И через это дело — человек, который читает всех, кроме меня и одного афериста. Который полюбил менянастоящую раньше, чем я сама позволила себе быть настоящей. Который научился спрашивать «можно» и стоять в трёх шагах. Который читает Донцову и переживает за садовника.

И всё, во что я верила про себя, оказалось неправдой.

Яне создана быть одной.Никто не создан быть одним. Мы все просто иногда слишком долго в это верим — потому что так безопаснее, потому что броню снимать страшно, потому что а вдруг не примут.