—Я боюсь , — сказала я вдруг.

Он посмотрел на меня. Не встревоженно — внимательно. Он научился различать, когда я боюсь по-настоящему, а когда просто ворчу.

— Чего? — спросил он.

— Не лебедей, — сказала я. — Их-то переживём. Я боюсь… — я поискала слова, я, которая зарабатывает словами. — Я всю жизнь была одна. Сама. Мне так было привычно и, честно говоря, безопасно. А теперь у меня ты, и банда, и кот, и папа, который тебя признал, и мама со своими контейнерами, и целая жизнь, в которой я больше не одна. И это прекрасно. И это страшно. Потому что чем больше у тебяесть — тем больше можнопотерять . Я раньше не боялась потерять, потому что у меня ничего и не было. А теперь есть. Всё есть. И я не знаю, что делать с этим страхом.

Игорь долго молчал.

А потом сказал — тихо, своим низким, редким, настоящим голосом:

— Я знаю этот страх. Я с ним прожил всю жизнь. Я даже свободу свою выдумал, чтобы с ним не встречаться. — Он взял мою руку. — Я не вылечу тебя от него, Варя. Его не вылечить. Тот, кто любит, всегда боится потерять, это плата, и она честная. Но я могу предложить сделку.Давай бояться вместе. По очереди. Когда страшно тебе — боюсь за нас двоих я, а тыотдыхаешь . Когда мне — наоборот. Так, говорят, легче. Я не проверял. Но готов проверить с тобой.

— Это, — сказала я, и голос у меня предательски дрогнул, — самое романтичноеделовое предложение , которое мне делали за неделю.

— Я учусь, — сказал он. — Донцова помогает. Там, кстати, в последней, которую я дочитал, герой говорит героине почти то же самое. Я подумал, тебе понравится. Ты любишь, когда из книжек.

— Ты подсмотрел романтикув Донцовой ?!

— Я готовился, — сказал Игорь с достоинством. — Я всегда готовлюсь к важным операциям.

И я засмеялась, уткнувшись ему в плечо, среди ватманов, образцов и спящего кота, накануне свадьбы, которую нам устроит банда, с лебедями из льда, которых никто не хотел, кроме Жанны, и которые теперь будут, потому что мой будущий муж согласился на них из благодарности за то, что есть кому их хотеть.

Это, как написала бы моя любимая сыщица, былхороший конец .

Только это былне конец .

Это былоначало — самой длинной, самой непредсказуемой, самой важной операции в моей жизни.

Под кодовым названием «вместе ».

Без права на отход. Я подписалась. И, впервые в жизни,не искала, на что бы это списать .

Эпилог 1. Без грифа

Свадьбу мы играли за городом, в сентябре, и это, как мне потом объяснили, была традиция — все свадьбы этой банды игрались за городом и в сентябре, и Ева с Кириллом, и до них кто-то ещё, и теперь вот мы. Я не возражала. Я вообще на собственной свадьбе возражала только один раз — против лебедей из льда, — и проиграла, разумеется, потому что против Жанны не выигрывают, и лебеди стояли, два штуки, медленно тая на сентябрьском солнце, и были, признаю, красивые. Не скажу этого Жанне. Жанна и так невыносима в своей правоте.

Я стояла перед зеркалом в комнате наверху, в платье, которое выбрала Соня (у Сони действительно оказался вкус, в отличие от меня с моим чёрным каре и пиджаком, в котором меня собирались хоронить), и смотрела на женщину в отражении.

Женщина была мне знакома и незнакома одновременно.

Знакома — потому что то же лицо, то же каре, те же глаза, которые читают всех насквозь. Незнакома — потому что с этого лица куда-то делось то, что было на нём всю жизнь. Настороженность. Готовность к обороне. Привычка держать дистанцию. Лицо женщины, которая всю жизнь была одна и считала это нормой.

С лица смотрела женщина, котораябольше не одна .

И ей это, кажется,шло .

Перед тем как спуститься, ко мне зашёл папа.

Генерал Ворон в парадном костюме, при всех регалиях — он надел всё, что заслужил за сорок лет, и выглядел так, будто пришёл не дочь выдавать, а принимать капитуляцию небольшого государства. Но я-то видела. Я видела, как он держит руки — слишком прямо. Как у него подрагивает уголок рта. Генерал Воронволновался , и это было невыносимо трогательно, потому что я не видела папу волнующимся ни разу за тридцать два года.

— Ну, — сказал он. И замолчал. Генералы не умеют говорить такое.

— Ну, — сказала я.

— Хорошо выглядишь, — выдавил он наконец. — Соня выбирала?

— Соня.

— Хороший вкус, — сказал папа. И, помолчав: — У этой вашей… банды. Хорошие люди. Я навёл справки. — Он спохватился. — То есть. Я хотел сказать. Не навёл справки. Просто… вижу. Хорошие люди. Тебя любят.

Это, от моего папы, который всё в жизни проверял по справкам, было почти признанием в любви ко всему человечеству.

— Пап, — сказала я. — Спасибо.

— За что?

— За то, чтодовёл меня сюда , — сказала я. И, потому что я Ворон и мы прячем нежность за дерзостью: — Хотя пытался не довести. Снимал с дел, пробивал по базам, объединялся с моим женихом за моей спиной. Но привёл всё-таки. Кривым путём. По-генеральски.

— Я по-другому не умею, — сказал папа. — Кривым путём — это единственный, который я знаю. Прямые пути — для тех, кого не учили воевать. — Он помолчал. — Но тыдошла . Сама. Я только… мешал и думал, что помогаю. Как обычно.

Он предложил мне локоть. Я взяла. И мы пошли — генерал и его дочь, два Ворона, у которых вместо инстинкта самосохранения гордость, а вместо умения говорить о любви — умение довести друг друга до свадьбы кривым путём, переругавшись по дороге.

— Пап, — сказала я на лестнице. — Не вздумай плакать.

— Вороны не плачут, — оскорбился папа.

— Знаю, — сказала я. — У нас вместо слёз гордость. Семейное.

— Вот именно, — сказал папа и предательски шмыгнул носом, что мы оба сделали вид, что не заметили.

А внизу стоял Игорь.

В костюме, в котором я его никогда не видела, — тёмном, идеально сидящем, без единой складки, как и всё, что он делает. Большой, спокойный, неподвижный — и при этом, я видела, я научилась видеть, волнующийся не меньше папы, просто прячущий это в свою привычную каменную неподвижность. Только руки его выдавали. Он держал их чуть напряжённее обычного. Я выучила его руки. Я по ним читаю то, чего не говорит его лицо.

Он смотрел, как я спускаюсь, и лицо у него было — не каменное.

Лицо у него было, как у человека, который полжизни строил оборону, держал стены, никого не подпускал, считал себя свободным и одиноким, — и вдруг увидел, как к нему по лестнице спускаетсяпричина , по которой все эти стены оказались не нужны.

Я подошла. Папа вложил мою руку в его — церемония, я знаю, но папа сделал это так, будто передавал не руку, а пост. Сдавал дежурство. Один человек, который меня берёг кривым путём, передавал меня другому, который научился беречь правильно — в трёх шагах, спрашивая «можно».

—Береги , — сказал папа Игорю. Коротко. По-генеральски. Приказ.

—Так точно , — сказал Игорь.

И папа, который тридцать лет отдавал приказы и ни разу не услышал «так точно» с такой интонацией, — кивнул, удовлетворённый, и отошёл к маме, которая уже плакала в три ручья и не скрывала, потому что мама не Ворон, маме можно.

Я не буду пересказывать саму церемонию. В моих любимых книжках свадьбу всегда описывают долго и со слезой, а мне неловко — я следователь, я не умею со слезой. Скажу коротко: мы поженились. Сказали то, что говорят. Обменялись кольцами — простыми, без камней размером с улику, мы оба такие не носим. Поцеловались — и тут, против всех традиций, первым былон . Впервые за всю нашу историю первым поцеловал он. Я потом сказала ему, что он нарушил наше разделение труда. Он сказал, что на свадьбе можно, что это особый случай, и что вообще он давно хотел хоть раз быть первым, просто я его всё время опережала.

А потом я обернулась к гостям — и вот тут меня накрыло.

Потому что я увидела их всех.

Жанну , рыдающую в кружевной платок размером с парус и при этом командующую официантами одними бровями.