— Я думал, что еду консультировать по охране загородного дома, — пробормотал он в ответ, не шевеля лицом. — Меня обманули профессиональнее, чем ваш аферист обманывает вдов.

— Сочувствую, — сказала я. — Нас обоих развели. Причём те же люди, что просят меня поймать того, кто разводит людей. Есть в этом ирония.

— Есть, — согласился он. — Я её не оценил.

Дальше был ужин, который я буду вспоминать как один из самых смешных и самых опасных вечеров в моей жизни.

Опасных — потому что эти люди работали слаженно, как бригада, годами стоящая на одной точке. Один заводил тему, второй подхватывал, третий вколачивал гвоздь.

— Варя, а вы где живёте? — невинно спрашивала Полина.

— На Соколе.

— О, это же недалеко от Игоря, — тут же вставляла Ева, которая, я уверена, понятия не имела, где живёт Игорь, и придумала это на ходу. — Минут пятнадцать. Удобно.

— Удобно для чего? — уточняла я.

— Вообще, — пожимала плечами Ева. — По жизни удобно. Мало ли.

— Игорь, а ты что молчишь? — подключалась Жанна. — Скажи что-нибудь.

— Что-нибудь, — говорил Игорь.

— Он у нас остроумный, — пояснял Кирилл сочувственно. — Просто экономно. Раз в час одна шутка. Берегите, не транжирьте.

Я смеялась.

Я ничего не могла с собой поделать — я смеялась весь вечер, потому что это было смешно, и тепло, и потому что я давно, очень давно не сидела за столом, где меня не боятся, не подозревают и не пытаются мне ничего продать. Где надо мной по-доброму смеются и сватают меня за молчаливого человека-крепость, и это, оказывается, самое уютное чувство на свете — когда тебя сватают люди, которым ты не безразлична.

Я к такому не привыкла. У меня дома сватовство выглядит как папина фраза «Варвара, тебе тридцать два» с интонацией обвинительного заключения.

В какой-то момент я улизнула на кухню — отдышаться от собственного счастья, оно меня пугало больше засад.

На кухне обнаружилась Соня. Она не сватала. Она резала торт с видом человека, которому есть что сказать, и который скажет это ровно один раз.

— Они шумные, — сказала Соня, не оборачиваясь. — Не обращай внимания на форму. Содержание у них правильное.

— Какое содержание? — спросила я осторожно.

— Они тебя уже выбрали, — сказала Соня. — Это редко. Эти люди никого не пускают близко. Слишком много пережили вместе. А тебя пустили за один обед. Значит, увидели своё.

Она повернулась. Посмотрела на меня тем самым считывающим взглядом, но теперь в нём не было оценки — было узнавание.

— Я тебя понимаю, — сказала она. — Лучше, чем ты думаешь. Я тоже жила так, будто меня нельзя любить. Будто я для дела, а не для жизни. Будто если кого-то подпустить — это слабость, которая тебя погубит. — Она помолчала. — Это не слабость. Я очень поздно это поняла. Чуть не слишком поздно.

— Я не понимаю, о чём вы, — сказала я. Соврала. Профессионально.

— Понимаешь, — сказала Соня мягко, ровно так, как я говорю «понимаете» подследственным, которые всё прекрасно понимают. — Просто ещё не готова подшить к делу.

Я уставилась на неё.

— Откуда вы…

— Это моя фраза, — сказала Соня и улыбнулась. — В смысле — выражение в этом духе. Мы тут все так разговариваем. Профессиональная деформация. Иди в зал, Варя. И перестань так держать оборону. Я десять лет держала. Знаешь, что в итоге? Устала. И сдалась. И это было лучшее, что я сделала.

Я вернулась в зал.

Игорь по-прежнему сидел на отведённом ему стуле, окружённый, обстреливаемый, обложенный со всех сторон, и держался с тем тихим достоинством, с каким, наверное, держат осаждённую крепость, в которой кончилась вода, но не кончилась гордость.

Он поймал мой взгляд. И в его лице — на два миллиметра, на те самые, которые я научилась читать лучше протоколов, — мелькнуло что-то вроде «спасите меня» и одновременно «но если что, мне тут не так уж плохо».

Я села обратно. Рядом. На заговорщицкий стул.

— Ну как, — спросила я тихо. — Сдаётесь крепость?

— Крепости не сдаются, — сказал он. — Крепости берут измором. — Пауза. — Эти умеют измором.

— Эти всё умеют, — сказала я.

Мы помолчали, плечо к плечу, под одобрительный гул застолья, которое сделало вид, что не следит за нами, и следило за нами в четыре пары глаз.

И я поймала себя на странной, тёплой, абсолютно непрофессиональной мысли.

Что яне против.

Что если меня будут вот так похищать каждую пятницу — лишать свободы передвижения, вводить в заблуждение про «часик» и усаживать на заговорщицкий стул рядом с этим невыносимым человеком, — то я, пожалуй, не стану писать заявление.

Хотя могла бы. У меня и состав есть, и потерпевший в наличии.

Потерпевший сидел рядом, пах сдержанным, и был, кажется, ровно так же не против, как и я.

Мы оба, два мастера читать чужие секреты, весь вечер очень старательно не читали один, общий, который к десерту был виден уже даже коту.

Кот, кстати, по имени Кнут, пришёл, оглядел нас двоих, презрительно мяукнул — мол, и эти туда же — и улёгся ровно между нашими стульями.

Даже кот всё понял.

Только мы двоедержали оборону.

Глава 11. На арденалине

Я полезла туда одна. Без Игоря. И да, я знаю, что это была глупость, — мне об этом потом сообщат, причём дважды, причём один раз с поклоном.

Но в свою защиту скажу: я следователь, а не барышня, которой нужен сопровождающий до калитки. У меня была зацепка — мать, пятиэтажка, третий этаж. У меня был свободный вечер. И у меня было то, что губит всех хороших следователей и всех героинь моих стыдных книжек, — нетерпение пополам с уверенностью, что уж со мной-то ничего не случится.

Я решила просто посмотреть. Подобраться к дому, осмотреться, может, перекинуться парой слов с соседками — старушки у подъездов знают про жильцов больше, чем все базы данных вместе взятые, это медицинский факт. Никакого риска. Разведка. Я даже Игорю не сказала — отчасти потому, что он бы увязался, отчасти потому, что мне хотелось доказать себе, что я и сама с усами, без двухметрового страхующего шкафа.

Гордость — это, как говорит мой папа, то, что у Воронов вместо инстинкта самосохранения.

В кои-то веки папа был прав.

Сначала всё шло прекрасно.

Я нашла дом. Нашла подъезд. Нашла даже старушку — золотую, словоохотливую, на лавочке, — которая за десять минут и две конфеты выложила мне, что в третьей квартире живёт Зинаида Павловна, тихая, болеет, а сын у неё «то появится, то пропадёт, важный такой, на машинах разных приезжает, а к матери раз в сто лет, ирод».

«Разные машины» и «ирод» легли в мою картину идеально. Я почти мурлыкала.

А потом во двор въехала одна из этих разных машин.

И из неё вышел не «Артур».

Из неё вышел другой мужчина — я его не знала, не из моих фото, не из дела, — и пошёл к тому самому подъезду с уверенностью человека, который тут не впервые. И я, вместо того чтобы тихо сидеть с золотой старушкой и доедать разведданные, сделала то, за что хороших следователей и убивают: пошла за ним. В подъезд. Потому что — а вдруг подельник, а вдруг сейчас всё и сложится, а вдруг я тут, прямо сейчас, размотаю весь клубок и приду к Игорю не с зацепкой, а с готовым делом и фразой «а я же говорила».

Тщеславие. Ещё одна вещь, которая у Воронов вместо инстинкта самосохранения. У нас вообще богатый ассортимент того, что заменяет здравый смысл.

В подъезде было темно и пахло кошками и чужой жизнью.

Мужчина поднялся на третий, я — следом, на пол-пролёта ниже, тихо, как умею. Он не пошёл в третью квартиру. Он остановился на площадке, достал телефон и стал ждать — а я застряла между этажами, потому что идти дальше было некуда, а уходить — поздно, шаги бы услышал.

И вот тут всё пошло не по плану.