— Вы обошли зал дважды по краю, — сказал он ровно. — Считали людей и двери, а не картины. Часы на вас дорогие, но к платью не подобранные — значит, надеты напоказ, как приманка. Вино в бокале не тронуто, и держите вы его как реквизит, — значит, на работе и трезвая. А пришли вы в день, когда здесь людно и тесно от камер. — Он сделал паузу. — Так ходит не гостья. Так ходит следователь, который кого-то пасёт. Я бы скорее удивился, если бы вас тутне было.

Я молчала.

И это было не профессиональное молчание мастера паузы. Это было молчание человека, которого только что раздели до нитки его же собственным приёмом. Меня — меня, Варвару Ворон, которая видит людей как открытую амбулаторную карту, — прочитали по мелочам. Быстро, точно, безжалостно. Ровно так, как это делаю я. Как будто я посмотрелась в зеркало, а зеркало оказалось ростом под два метра и в тёмной рубашке.

— Вы сейчас, — выговорила я наконец, — проделали мой коронный номер. На мне.

— Я заметил, что он ваш, — сказал он. — Решил вернуть.

— И как мне это должно понравиться?

— Никак, — сказал он. — Мне на вашем месте не нравится.

И снова этот миллиметр. Тень улыбки. Почти.

Я поняла две вещи сразу.

Первая: этот человек видит меня насквозь так же легко, как я вижу всех остальных. И это бесит менядо скрипа зубов .

Вторая, куда хуже первой: мне это нравится. Очень. Неприлично.

— Раз вы такой зоркий, — сказала я, переходя в атаку, потому что лучшая защита — это нападение, особенно когда тебя только что выпотрошили на глазах у двух картин и официанта, — поделитесь наблюдением. Вы тут всех знаете, это ваш гадюшник. Кто из местных кавалеров похож на охотника за богатыми дамами?

— Половина зала, — сказал он.

— Спасибо. Бесценный вклад в следствие.

— Вторая половина — дамы, которые охотятся на кавалеров, — добавил он. — Так что весь зал, без остатка.

— Вы людям вообще когда-нибудь помогаете? Или только подпираете стены и язвите в час по чайной ложке?

— Помогаю, — сказал он. — Когда просят те, кому я должен. Вы мне не должны. Я вам — тоже. Так что я просто подпираю стену.

— Изумительно, — сказала я. — Подпирайте дальше. Не смею отвлекать вас от такой ответственной работы.

Я развернулась и пошла прочь — прямо, гордо, как уходит женщина, которую совершенно, абсолютно, ни на грамм не задели.

— Ворон, — сказал он мне в спину.

Я обернулась. Слишком быстро. Отметила это и мысленно влепила себе штраф.

— Того, кого вы ищете, сегодня не будет, — сказал он. — Вы пришли в четверг. По четвергам тут не работают такие, как он: людно, светло, всюду телефоны и лишние глаза. Он выберет день потише. Вторник. Я бы на его месте взял вторник.

— А с чего вы взяли, что разбираетесь, как он думает? — спросила я, мгновенно подобравшись, потому что это было дельно, чёрт возьми, обидно дельно.

— Я полжизни думаю, как думают те, от кого надо защищать, — сказал он. — Профессия. Это как у вас — только с другого конца.

Он отвернулся к окну. И опять сделался стеной — спиной, плечами, молчанием.

А я стояла посреди чужого зала в платье, в котором себе не нравлюсь, и осознавала неприятное: этот невыносимый сухарь за полминуты выдал мне по делу больше, чем я наскребла за неделю.

«Вторник», — записала я себе в голове, крупно.

И тут же, ниже, мелким стыдным почерком, в той части сознания, куда я сама стараюсь не заглядывать: «у негокрасивые руки . Особенно когда держат бокал, который он так и не выпьет».

Строчку я тут же мысленно зачеркнула. Дважды. Жирно.

Но, как любит повторять одна моя любимая сыщица, которую я никому не показываю: зачёркнутое в протоколеостаётся в деле.

Домой я ехала злая и довольная разом — состояния взаимоисключающие, но в тот вечер они во мне прекрасно ужились, разлились по-братски и даже не толкались.

Злая — потому что меня прочитали.Меня!

Как Жанну её винодел. Как первоклассницу, которая спрятала дневник под подушку и думает, что это надёжно.

Довольная — потому что у меня появился «вторник». И потому что, если совсем честно, а я с собой честна, иначе нельзя в моей работе, — эти полчаса были самым интересным, что случилось со мной за месяц. Включая, между прочим, задержание Гнидина, а Гнидина я люблю.

И ещё кое-что. Это я додумывала уже на красный, и сама себе за это не нравилась.

Я была рада, что он не возник специально ради меня. Что мы столкнулись случайно. Что ни он не искал, ни я — а вышло вот так.

Потому что если бы искал он — это была бы его инициатива, его шаг, и тогда мне пришлось бы что-то с этим делать.

А раз случайность — то и делать ничего не надо. Это просто работа. Просто дело. Совпадение.

Я, Варвара Андреевна Ворон, тридцати двух лет, гордость управления и отдельное разочарование своего отца-генерала, всю дорогу домой подыскивала, на что бы списать одну простую и крайне неудобную вещь: мне понравилось с нимсобачиться .

Списала на дело.

На дело вообще удобно всё списывать. Особенно то, в чём не готова признаться даже себе, даже ночью, даже под подушкой, где у нормальных людей дневник, а у меня — детектив с собачкой на обложке и одна вычеркнутая строчка про чужие руки.

Глава 4. Игорь. Не моё дело

Я пришёл туда не из-за неё. Это я хочу сказать сразу — для протокола, который никто не ведёт, кроме меня самого.

Раз в неделю один мой бывший коллега, который теперь стережёт этот клуб-галерею, зовёт меня «глянуть свежим глазом» — нет ли дыр в их хвалёной охране. Дыры есть всегда. Я хожу, нахожу, говорю где. Мне платят ужином и тем, что я полтора часа стою в зале и молчу, а это, между прочим, моё любимое занятие. Не все понимают. Большинство людей боятся тишины так, будто в ней кто-то прячется. В ней действительно кто-то прячется. Я.

В тот четверг я стоял у дальней стены, считал — по привычке, без задачи — кто здесь лишний, и пил глазами, а не ртом. И тут в зал вошлапроблема .

Проблема была невысокого роста, в чёрном платье, с чёрным каре и с такой осанкой, будто пришла всех арестовать, а ордер забыла в машине, но это её не остановит.

Я узнал её сразу.

Год назад эта женщина по фамилии Ворон неделю разбирала по косточкам всю мою жизнь и жизнь людей, которых я обязан защищать. Делала она это хорошо. Настолько хорошо, что я, человек, привыкший видеть чужие приёмы насквозь, поймал себя на уважении — а это со мной случается реже, чем солнечное затмение, и обычно так же затмевает разум.

Потом была свадьба. Кирилл с Евой. Я, как водится, стоял в стороне — на праздниках я всегда лишний, я как огнетушитель на свадьбе: вроде положено по технике безопасности, но веселья не прибавляет. И там, через весь зал, я увидел её. Она пришла по работе, скучала, и от скуки делала то же, что и я: читала зал. Наши взгляды встретились. И не разошлись дольше, чем прилично.

Я тогда сказал себе: забудь. Следователь, которая копала под твоих, — последний человек, на которого тебе стоит смотреть через весь зал.

Я хорошо умею говорить себе «забудь». Беда в том, что меня самого этот аргумент убеждает редко.

И вот она снова. В моём, можно сказать, личном углу планеты, куда я хожу побыть наедине с тишиной, — и тишина закончилась.

Я смотрел, как она обходит зал. Дважды. По краю. Читает людей, а не картины. Считает выходы — да, я знаю этот взгляд, потому что у самого такой. Часы дорогие, к платью не подходят — надеты как наживка. Вино в руке нетронутое — реквизит. Всё в ней кричало: я на охоте, не подходите, я при исполнении.

Я мог бы не подходить. Я и собирался не подходить. У меня в жизни выстроена прекрасная, отлаженная система не-подхождения к людям, я её строил годами, она работает безотказно.

Она подошла сама.