Я знала, о ком она. Конечно, я знала.

Я и сама не забыла ту свадьбу — хотя зашла туда на десять минут, добрать подписи, а застряла на полвечера, потому что фигуранты разбрелись по торжеству. И не забыла человека у стены. Высокого, неподвижного, с бокалом, к которому он так и не притронулся. Единственного во всём зале, кого я не сумела прочитать, — а я читаю всех. Он стоял и смотрел на меня так, будто это я подозреваемая, а не наоборот. И я смотрела в ответ. И мы оба делали вид, что просто разглядываем зал.

— Я работала, — сказала я. — Я не пялюсь. Янаблюдаю . Это разные вещи.

— Угу, — сказала Ева. — Игорь тоже «наблюдал». Он у нас профессиональный наблюдатель, полжизни этим занимается. Но так, как он наблюдалтебя , он не наблюдал ещё никого и никогда.

— Ева, — мягко сказала Полина, но было видно, что ей самой смешно.

— Что «Ева», я правду говорю, — сказала Ева. — Варвара Андреевна, я тебя предупреждаю по-человечески, потому что ты мне нравишься. Этот человек —крепость . Стена. Я его знаю сто лет, и я ни разу не видела, чтобы он на кого-то так смотрел. Так что либо забудь, либо берись всерьёз.Серединки с ним не бывает.

— Я веду дело о брачном аферисте, — сказала я. — Мне сейчас не до крепостей.

— Ну-ну, — сказала Ева и переглянулась с Полиной, и Полина опять спрятала улыбку в чашку.

И я поняла, что попала.

Не в смысле дела. В смысле —попала . В поле зрения трёх женщин, которые теперь не отстанут. Я это поняла так же ясно, как чувствую запах сирени на пальто и фальшь в чужом голосе.

Домой я вернулась поздно, с папкой, полной новых деталей, и с неприятным ощущением, что сегодня допрашивала не только я.

Я села на кухне, достала из тумбочки книжку — ту самую, с женщиной и собачкой на обложке, которую я не показываю никому, потому что серьёзному следователю не положено, — и открыла на середине, где сыщица как раз вычисляла брачного афериста по тому, что он «слишком хорошо умел слушать».

«Слишком хорошо умел слушать», — записала я себе. А что, мысль. Мой винодел тоже слушал. Жанна весь обед повторяла: «он меня слушал так, как меня никто не слушал». Аферисты —лучшие слушатели на свете . Им за это платят.

Я закрыла книжку, заварила чай и поймала себя на том, что думаю не о виноделе.

Я думаю про угол. Про мужчину в углу с бокалом, к которому он не притрагивается. Про то, как глупо я соврала «нет», когда они спросили, — слишком быстро, слишком ровно. Я сама бы такому «нет» не поверила ни на секунду.

Я помнила его. Конечно, я его помнила.

Я следователь. Я помню всех. Тем более тех, когоне смогла прочитать . Их, к счастью, мало.

Он был —один .

И я очень, очень надеялась, что это дело никаким боком не приведёт меня туда, где стоит в углу человек, на котором впервые в жизни сломался мой главный профессиональный навык.

Спойлер, как пишут в моих книжках с собачкой на обложке:надеялась я зря .

Глава 3. Крепость

Все четыре знакомства начались в местах, куда «кого попало не пускают». Я решила, что меня как раз пускают куда попало, — это, в конце концов, моя работа.

Из четырёх точек я выбрала ту, что в деле всплывала дважды: закрытый клуб-галерея в одной из башен Сити. По вечерам там «для своих» — вино, картины, которые никто не покупает, и состоятельные одинокие люди, которые делают вид, что пришли за картинами. Идеальный пруд для моего афериста. Тёплая вода, жирная рыба, и никто не ждёт сачка.

Сачком в этот вечер работала я.

Пришла я, правда, в четверг — просто потому, что сегодня был четверг, а ждать у меня терпения нет с рождения, о чём вам с удовольствием доложит мой папа-генерал. Это, как выяснится через полчаса, была ошибка. Но об ошибке мне сообщит человек, от которого я меньше всего хотела что-либо выслушивать.

Так обычно и бывает: правду тебе говорит ровно тот, кого ты бы с радостью не слушал никогда.

Попасть внутрь оказалось делом техники и одного звонка не самому приятному человеку, который был мне должен. К восьми вечера я стояла в зале на каком-то очень высоком этаже, с бокалом минералки, замаскированной под шампанское, в единственном своём приличном платье, и осматривала пруд.

Платья я, к слову, ненавижу. Платье — это форма одежды, в которой нельзя ни бежать за подозреваемым, ни сесть нормально, ни спрятать на себе ничего тяжелее помады. В платье я чувствую себя засланной не на ту планету. Но в кустах сирени аферистов не ловят — аферистов ловят вот в таких залах, где пахнет деньгами и враньём, и где, чтобы сойти за свою, надо надеть то, в чём ты себе самой не нравишься.

Зато у меня был план. Гениальный, как обычно. Я подсмотрела его — не скрою — у одной сыщицы, которая прикинулась богатой вдовой и вычислила жулика по тому, как жадно он смотрел на её часы. Часы я надела мамины, настоящие, дорого кричащие. Я была морально готова к тому, что на них будут смотреть.

Я не была готова к тому, на что наткнусь сама.

Я обходила зал по краю — привычка, по краю всегда видно больше, — и на втором круге упёрлась взглядом в дальнюю стену.

У стены стоял мужчина.

Высокий. Широкий. Очень неподвижный. С бокалом, к которому он за весь вечер, кажется, так и не притронулся.

Стоял он вполоборота к окну, в котором горел вечерний город, — и при этом, я голову готова была дать на отсечение, держал в поле зрения весь зал, дверь и меня заодно. Я узнала эту повадку мгновенно, всем телом, ещё до того, как узнала лицо. Так стоят только люди определённого ремесла: те, кто всю жизнь следит, чтобы никто не зашёл им за спину.

А потом он чуть повернул голову — ровно настолько, чтобы поймать меня, — и я узнала и лицо.

Игорь Корсаков.

«Ну конечно, — подумала я. — Конечно. В целом городе одна башня, в башне один зал, в зале одна стена — и у этой стены, естественно, он. Вселенная, ты даже не стараешься. Ты прямо в открытую надо мной работаешь».

Я подошла. Потому что не подойти — значит признать, что я его испугалась, а это противоречит и должности, и фамилии.

— Корсаков, — сказала я.

— Ворон, — сказал он.

И всё. Тишина. Он смотрел на меня сверху вниз — на меня все смотрят сверху вниз, кроме подозреваемых на табуретке, — и молчал. Не зло. Просто молчал, как молчит шкаф: ему нечего тебе сказать, он шкаф.

Я допрашиваю людей десять лет. Я умею молчать так, что собеседник, не вынеся тишины, начинает сам заполнять её признаниями, за которые потом получает срок. Пауза — мой рабочий инструмент. Я держу её, как фотограф держит дыхание перед кадром.

Он держал еёлучше .

Мы стояли и молча мерились молчанием, как два кота, не поделивших забор, и я с ужасом и восторгом поняла, что вот сейчас, впервые за всю карьеру, не выдержуя .

Это было оскорбительно. Это было унизительно. Это было, чёрт возьми,интересно — а ничего интереснее со мной не случалось уже месяц.

— Вы тут по делу или искусство вас так захватило? — сдалась я первой. Запишите этот исторический день, потомки: Ворон сломалась за тридцать секунд.

— По делу, — сказал он.

— По какому?

— По своему.

— Какой вы интересный собеседник, — сказала я. — Прямо фонтан. Я записываю, не успеваю.

Уголок его рта дрогнул. На один миллиметр. Я бы не поймала, если б не пялилась в это лицо, как кот в дырку, откуда вот-вот покажется мышь, — а я пялилась, потому что это лицо было моим личным профессиональным позором. Единственным лицом в городе, которое я не умела читать.

И этот миллиметр был хуже любого ответа. Потому что означал: емуне скучно . Что он, гад такой, развлекается за мой счёт.

— А вы, — сказал он, — по брачному аферисту.

Я чуть бокал не выронила.

— Откуда, — сказала я. Не вопрос. Утверждение, которому я придала форму вопроса, чтобы не так позорно звучало.