В комнате стало очень тихо.

Я смотрела на этого человека — на человека, который читал ради меня Донцову, который привёз меня в свой домик у озера, который сказал «хочу читать тебя всю жизнь и не дочитать», — и видела вместо него своего отца. Видела генерала Ворона, который всю жизнь решал за меня, что мне можно. Который видел во мне не следователя, а дочь, которую надо уберечь. Который любил меня — и душил этой любовью, как удавкой.

И теперь их сталодвое .

Они объединились. Мой отец и мой мужчина. Два человека, которые меня любят, сели за стол и решили между собой, что мне можно, а что для меня слишком опасно. Не позвав меня. Потому что я бы не послушала. Потому что меня, видимо, можно не звать, когда решают мою судьбу, — достаточно, чтобы меня любили мужчины, которые лучше знают.

Это было то самое. То, чего я боялась с самого начала. То, о чём предупреждал папа, сам же это и сделав: «такие оберегают молча и в один день решают, что лучше тебя знают».

Папа оказался прав. Только он забыл уточнить, что «такой» — это ион сам .

— Уходи, — сказала я.

— Варя…

— Уходи, Игорь.

И он ушёл. Потому что он умеет уходить, когда просят, — это, кажется, единственное, что он умеет делать вовремя.

А я осталась стоять посреди комнаты, в которой ещё час назад всё было хорошо, и понимала, что моя главная в жизни рана только что открылась снова — и нож в ней держал не тот, от кого я защищалась всю жизнь.

Нож держал тот, кому янаконец поверила .

Я не спала в ту ночь.

Я сидела на кухне, там, где когда-то поймала Игоря с Донцовой под гречкой, где мы пили кофе из турки и спорили про собаку с тапком, — и методично, как умею, раскладывала случившееся по полочкам. Профессиональная привычка: когда больно, я не плачу, яанализирую . Плакать научусь потом, когда закончатся улики.

Факты были такие.

Факт первый: человек, которого я полюбила, за моей спиной договорился с моим отцом отстранить меня от моего дела. Это предательство. Холодное, спокойное, из лучших побуждений — самое худшее предательство, потому что на него нельзя даже нормально обидеться, тебе же добра хотели.

Факт второй: он сделал это не потому, что не уважает меня как профессионала. А потому, что боится за меня. Я это понимала. Умом понимала прекрасно. Игорь не папа, Игорь не считает меня неспособной. Игорь просто испугался меня потерять и сделал то единственное, что умеет, — попытался закрыть собой. Беречь. Как он умеет. Как его научили.

Факт третий, и самый невыносимый: от того, что я это понимала, было не легче. Наоборот. Папу я могла ненавидеть чисто, без примесей, — папа всю жизнь меня не видел. А Игоря я ненавидеть не могла, потому что Игорь меня видел, видел лучше всех, — и всё равно сделал то же, что папа. И если уж тот, кто видит меня насквозь, всё равно решает за меня «ради моего блага» — значит, я обречена. Значит, любовь и есть та самаяклетка , которой я боялась всю жизнь. Значит, мама была права, когда говорила, что привыкла. Значит, меня ждёт то же: всю жизнь рядом с мужчиной, который любит меня и потому решает за меня.

Я не хотела так.Лучше одна , чем в клетке, пусть даже клетка тёплая и пахнет сосной.

К утру я приняла решение.

Я возьму аферистасама . Несмотря на папу, несмотря на Седых, несмотря на Игоря. Это моё дело, и я доведу его до конца — одна, как всё в этой жизни доводила одна. А с личным разберусь потом. Точнее, не с чем будет разбираться. Я Ворон. Мы не прощаем, когда нас запирают. У нас вместо способности прощать — гордость. Я уже говорила, что у нас много чего вместо нужных человеку вещей.

Я написала Игорю одно сообщение. Короткое, как он любит.

«Это моё дело. Я возьму его сама. Не лезь. И не приходи».

Он ответил через минуту. Тоже коротко.

«Варя».

Только имя. Всё, что он умеет, когда не находит слов.

Раньше от этого «Варя» у меня теплело внутри. Теперь — нет. Теперь оно резануло, потому что я слышала в нём всё, что он не сказал, и не хотела этого слышать, потому что если услышу — расклеюсь, а мне нельзя, мне через два дня брать афериста.

Я выключила телефон.

Впервые выключила телефон не ради счастья на озере, а чтобы не слышать человека, из-за которого это счастье было.

Что ж. Зато выспится дело. Дело меня ещё ни разу не предавало.

Только дело. Больше у меня, кажется,ничего и не осталось.

Глава 23. Игорь. Человек, который всё рассчитал

Я ушёл, когда она сказала «уходи».

Это, кажется, единственное, что я за весь тот вечер сделал правильно. Хотя и в этом я не уверен. Может, надо было остаться. Может, надо было не уходить, а сесть и говорить, пока не объясню, пока она не поймёт. Но я не умею говорить, пока не поймут. Я умеюуходить , когда просят. Меня этому учили лучше, чем всему остальному.

Я вышел от неё, сел в машину и не завёл её. Просто сидел в темноте во дворе под тем самым единственным фонарём, под которым она когда-то «конспиративно» парковалась, и смотрел на её окно. Третий этаж, второе слева. В окне горел свет. Свет не гас всю ночь. Я знал, что она не спит. Я тоже не спал. Мы провели эту ночь в сотне метров друг от друга, оба не смыкая глаз, оба в темноте, и между нами было расстояние, которое я сам выстроил и не знал, как разобрать.

Я хорошо строю стены. Это профессия. Беда в том, что я только что построил стену не от врага, а между собой и единственным человеком, которого впустил за все свои стены.

И самое смешное — построил я еёиз любви . Из лучшего, что во мне есть. Вот что невыносимо. Если бы я подвёл её по злобе, по глупости, по слабости — это можно было бы исправить. Но я подвёл еёпо любви . А как исправить то, что сломал, любя? Этому меня не учили. Меня вообще, как выясняется, не научили самому главному. Стрелять — научили. Беречь так, чтобы не задушить, — нет.

Давайте я расскажу, как это было. Со своей стороны. Не чтобы оправдаться — оправдания мне нет, я это понял ещё до того, как она сказала «уходи». А чтобы честно.

Генерал Ворон нашёл меня сам. За три дня до того вечера.

Я ждал чего-то подобного — человек с его биографией не мог не «навести справки» о мужчине рядом с дочерью. Я бы на его месте сделал то же. Поэтому, когда он позвонил и предложил «поговорить как мужчина с мужчиной», я согласился без удивления.

Мы встретились. Два человека одной породы — он постарше, я помоложе, но порода одна: оба привыкли отвечать за чужие жизни, оба привыкли решать, оба разучились спрашивать. Он смотрел на меня, как командир смотрит на новобранца, которого ещё не решил, годен ли. Я смотрел на него и видел, кем Варя станет к старости, если не сломает в себе эту породу: властной, одинокой, всегда правой и всегда настороже.

— Я навёл о вас справки, — сказал он без предисловий. — Не лучшая биография. Но не худшая. Бывал и хуже зятей.

Я отметил слово «зятей » и промолчал. Генералы любят бросать такие слова — проверить реакцию. Я реакции не дал. Это его, кажется, устроило.

— Перейду к делу, — сказал он. — Моя дочь лезет в опасную историю. Этот ваш аферист — я навёл справки и по нему — не так прост, как пишут в её бумагах. У меня нехорошее предчувствие. А предчувствиям я за сорок лет службы научился верить больше, чем бумагам.

Вот тут он меня поймал. Потому что у меня было ровно то же предчувствие. Я тоже не смог прочитать афериста до конца. Я тоже считал, что он опаснее, чем думает следствие. Генерал озвучил мою собственную тревогу — и я, дурак, услышал в нёмсоюзника .

— Я хочу её отстранить, — сказал он. — У меня есть возможности. Один звонок — и захват передадут другой группе, а Варвара отсидится в штабе, в безопасности. Она будет в ярости. Она меня возненавидит. Но живая и в ярости лучше, чем… — он не договорил. Не из суеверия. Просто есть слова, которые отцы не произносят вслух. — Вы её знаете. Послушает она кого-нибудь из нас?